Любимые стихи - 2

Говорите, корона жмет?
А мне кажется, по размеру!
Жизнь однажды предъявит счет?
Только ваше ли это дело?!
Отклонила опять запрос,
Не ответила вам на «дружбу»?
У меня лишь один вопрос:
Для чего вам все это нужно?
Заглянуть в моей жизни шкаф,
Среди платьев найти скелеты?
Да, наверное, как у вас,
У меня есть свои секреты.
Я – такая, какая есть,
И друзья все даны мне Свыше.
Ненавижу я ложь и лесть,
Когда в спину со злобой дышат.
Что, по-вашему, я – «звезда»?
Значит, буду светить я людям.
Я добилась всего сама!
Что имею – не дар на блюде.
Прежде, чем осудить меня,
И назвать в энный раз гордячкой,
Может, стоит, как говорят,
Для начала себя не пачкать?..
…Я с разбега на новый взлет.
Диадему поправлю только…
Слышу снова: «Корона жмет?»
Ошибаетесь! Нет, нисколько.

Светлана Чеколаева

Если хочешь о важном — давай о важном.
Хотя это понятие так двояко.
Одиночество — вовсе не так уж страшно.
Страшно в двадцать один умереть от рака.

Страшно ночью не спать от грызучей боли,
Что вползает под кожу и ест с корнями.
А ты роешь могилу от слов «уволен»,
Или «лучше остаться с тобой друзьями».

Говоришь, как пугающи предпосылки
Неизбежности рока, судьбы, удела?
Страшен выбор — идти собирать бутылки,
или сразу идти на торговлю телом.

Говоришь, нет квартиры в многоэтажке,
Платежи коммунальные шею душат?
А когда-то хватало малины в чашке
И оладушек бабушкиных на ужин.

Говоришь, что вокруг — дураки и драмы,
Что в кошмарах — тупые пустые лица.
Страшно — в девять ребенку лишиться мамы.
Страшно — маме ребенку не дать родиться.

Страшно видеть, как мир в себе носит злобу,
Как друзья обменялись ножами в спину.
Если хочешь о важном — давай о добром.
Как быть добрым хотя бы наполовину?

Как найти в себе силу остаться честным,
Ощутить в себе волю, очистить душу?
Правда, хочешь о важном? Садись. Чудесно,
Это важно, что ты еще хочешь слушать.

Автор: Keep Silence

Когда мне встречается в людях дурное,
То долгое время я верить стараюсь,
Что это, скорее всего, напускное,
Что это случайность. И я ошибаюсь.

И, мыслям подобным ища подтвержденья,
Стремлюсь я поверить, забыв про укор,
Что лжец, может, просто большой фантазер,
А хам, он, наверно, такой от смущенья.

Что сплетник, шагнувший ко мне на порог,
Возможно, по глупости разболтался,
А друг, что однажды в беде не помог,
Не предал, а просто тогда растерялся.

Я вовсе не прячусь от бед под крыло,
Иными тут мерками следует мерить.
Ужасно не хочется верить во зло,
И в подлость ужасно не хочется верить!

Поэтому, встретив нечестных и злых,
Нередко стараешься волей-неволей
В душе своей словно бы выправить их
И попросту «отредактировать», что ли!
Но факты и время отнюдь не пустяк.
И сколько порой ни насилуешь душу,
А гниль все равно невозможно никак
Ни спрятать, ни скрыть, как ослиные уши.

Ведь злого, признаться, мне в жизни моей
Не так уж и мало встречать доводилось.
И сколько хороших надежд поразбилось,
И сколько вот так потерял я друзей!
И все же, и все же я верить не брошу,
Что надо в начале любого пути
С хорошей, с хорошей и только с хорошей,
С доверчивой меркою к людям идти!

Пусть будут ошибки (такое не просто),
Но как же ты будешь безудержно рад,
Когда эта мерка придется по росту
Тому, с кем ты станешь богаче стократ!

Пусть циники жалко бормочут, как дети,
Что, дескать, непрочная штука – сердца…
Не верю! Живут, существуют на свете
И дружба навек, и любовь до конца!

И сердце твердит мне: ищи же и действуй.
Но только одно не забудь наперед:
Ты сам своей мерке большой соответствуй,
И все остальное, увидишь, – придет!

Автор: Эдуард Асадов

Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.

Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.

Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу...

Аннa Ахматовa

ЧТО ТАКОЕ ЖOПА

Как вешняя вода бегут года,
И, выбросив в утиль язык Эзопа,
Я вам скажу: не будет никогда,
Универсальней термина, чем ЖOПА!
Пусть не нашлось ей места в словарях,
Она висит под поясницей гoрдо.
Все говорят о сердце, о мозгах...
Оставьте - жoпа самый главный орган
Терпения, усидчивости символ,
В ней - боль и радость, тайна бытия,
И, чтобы не надрали вашу сильно,
Лизать чужую учат не тая
Грамматики законам не подвластна-
(Не ею, а на ней, иль в ней сидим) -
Она, как Родина - настолько, брат, прекрасна,
Что выбиратьcя из нее мы не хотим!
Как верная жена - всегда с тобою,
Она совсем как русская душа-
Попробуйте сказать-ка нам иное -
Мы возразим - нет, наша хороша!
Дух приключений,что царит в Oтчизне,
Находит воплощенье в ней свое -
У русских жoпа - это образ жизни,
И делается все - через нее!
Всё жoпой чувствуем, всех в жoпу посылаем,
Все через жoпу делаем дела.
Как банный лист мы к жoпе прилипаем,
Пока нас жизнь за жoпу не взяла!

Р.Рождественский

ПРИШЛИ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ К СЕНТЯБРЮ КОГДА-ТО,
Три летних месяца, три знойных, жарких брата:
Юный Июнь, зрелый Июль и старший Август,
С собой подарки принесли, и выпив малость,
Спросили: - «Дорогой Сентябрь, что ты не весел?
Зачем ты шторы из дождя вокруг развесил?
Ты не стесняйся, расскажи нам милый брат,
Тебе для счастья нужно что? Ведь ты богат?
Полны зерна и овощей склады, амбары,
А сколько яблок, дыни, груш и винограда,
В лесах поляны: и грибов и сочных ягод,
Мы не поймем, ты объясни, что ж тебе надо?»
«Вы, что тупые мужики, как баобабы?,
Зачем всё это, если все оделись бабы?
У вас на пляжах в стиле ню, - Оли и Жанны,
А мне досталось лишь смотреть на баклажаны!»
Ответил Август: « Понял всё, и объявляю:
На месяц Бархатный сезон ещё продляю!
Возьмём на складе для тебя тепла и света,
Тебе подарим, брат Сентябрь, мы «Бабье Лето!»»
******************************************
И с тех времён, дни Сентября теплом согреты,
И нет прекраснее поры, чем Бабье Лето!
Что ж в Октябре и Ноябре всегда прохладно?
Да просто старые они - им баб не надо!

Женщина – ангел, забывший про небо.
Времени нет. Всё дела и дела.

Вымыть посуду, купить нужно хлеба,
Кончился чай, ведь недавно брала...

Фарш разморозить и дочку утешить,
Снова из сада в слезах привела.
Ох, а бельё-то забыла развешать…
Где тут расправишь свои два крыла?

Вызвать сантехника (кран протекает).
Гору носков под диваном нашла.
Муж, где снимает, там их и бросает…
Дочь красит губы коту?!
Всех спасла.

Что там шипит? Молоко убежало?
Снова плиту отмывать добела.
Ну, хоть герань я не зря поливала,
В первый раз за год она расцвела.
Время стрелой безвозвратно несётся.

Кончилась осень, зима у двора…
Только во снах ей летать удаётся и…
Забывать вновь о крыльях с утра.

Лана Лэнц

... любимая, я уведу тебя к краю вселенной! Я подарю тебе эту звезду, светом нетленным будет она озарять нам путь в бесконечность...!

defender,
Шикарный мультик

defender,

ЛЮБКА
До войны она была Любушкой, Любавой.
Только муж её сгорел в танке под Варшавой.

Любушкой была вчера, нынче стала Любкой.
Вон как улицу метёт расклешённой юбкой!

Вот пройдёт она селом, жаркая, как печка.
Крякнет не один мужик, аж привстав с крылечка.

А уж если подмигнёт, подпоёт немножко,–
И пойдёт за ней, пойдёт, бросив всех, гармошка.

Знает только ночь темна, знают незабудки,
Отчего всех веселей кофточка у Любки.

Сев ли, жатва, сенокос – только бы жива бы:
Всё горит в её руках – догоняйте, бабы!

Не один ей говорил во широком поле:
«Любка, замуж за меня выходи ты, что ли…»

Но она качнётся вдруг тоненьким росточком:
«Ну вас всех…» – и вслед махнёт ситцевым платочком.

Так одна, всю жизнь одна… Прочь поди, досада!
Хоть красива, хоть бедна – никого не надо.

Помирала, никому Любка не мешала,
К сердцу мужа своего карточку прижала.

Был он всеми позабыт, молодой, в шинели,
И его из мёртвых рук вынуть не сумели.

Пальцев худеньких никак не пораспрямили…
Ветер, ветер, ты поплачь на её могиле...

Мария Рублёва.

Он в бар зашёл и крикнул: "Угощаю!
Поздравьте! Три часа, как разведён!
Свободу, словно жаждущий, черпаю!"
"А вид у тебя... будто с похорон."
- сказала, подмигнув, официантка.
"К жене я точно больше не вернусь.
Брак - это как попасть под тяжесть танка.
Я стать счастливым больше не боюсь."
"Счастливых вас сегодня в баре двое.
Ты и мужчина с чёрной бородой."
"Он празднует развод?" "Нет... там другое.
Он говорит, что встретился с судьбой.
Сказал, что шанс даётся только раз,
чтоб повстречаться в жизни с половинкой."
Подсел к нему. "Запал на омут глаз?
Поверь мне, ты пресытишься картинкой.
Опомнись. И мой выслушай совет:
Беги! Беги от этой кабалы!
Быть холостым - вот счастья весь секрет.
Мы в браке - одной женщины рабы."
Мужчина с бородой ему ответил:
"Её рабом всю жизнь я быть бы рад.
Давно её средь прочих заприметил.
Следил за ней... Она - бесценный клад!
Я часто наблюдал, как в магазине
с заботой всё для мужа выбирает:
"Не любит муж мой торт на маргарине."
Все вкусы, предпочтения его знает."
А курочку мне дайте небольшую. На один раз. Вчерашнего не ест.
Час в мёде полежит... нафарширую."
В её глазах внимание, интерес.
Ей хочется, чтоб приходя с работы,
черпал в её любви покой и счастье."
"Скажи, тогда надеешься на что ты?!"
"Муж бросил! А она же... настоящая!
Такие "на вес золота" сейчас.
Я много женщин знал, чтоб распознать.
И повторюсь: Таких встречают раз!
Я пью за то, чтоб шанс не потерять!"
"Я тоже повторюсь: Совет мой в силе."
На том и порешили. До утра:
болтали, хохотали, пели, пили.
Потом спасли бродячего кота.
На морде шрам. "Возьми его домой.
Чтоб, пока ждешь, не "сдох" от одиночества.
Хороший ты мужик, душе...как свой.
Пусть всё у тебя будет так - как хочется."

Прошло пять лет. Мужчину не узнать.
Нет лоска, огонёк исчез из глаз.
И много женщин довелось узнать:
кто на подарки, кто на пылкость фраз...
Но... среди них не встретил ни одной,
кто думал о нём... даже в магазине,
что любит он лазанью в выходной,
а тортик к чаю - не на маргарине.
Увидеть захотел. Ждал возле дома.
Стеснялся как мальчишка, сам не свой.
Здесь всё родное... Здесь всё так знакомо...
Здесь...даже в осень дышится весной...
Ждал долго. Не дождавшись, сам поднялся.
Звонок. Она открыла ему дверь.
Огромный кот у ног её слонялся.
"Не может быть! Он здесь живёт теперь?!"
"Да. Этот кот живёт со мной три года.
Его один мужчина подарил."
"Я узнаю бродячего урода!
Выходит: наш развод тем шансом был! "
Она не понимала ничего.
Смотрела на него и лишь моргала.
"Всё в прошлом. От меня тебе чего?
Заметь, не я от брака убегала."
"И как оно? Жить с тем, кого не любишь?!"
"Не много ли ты на себя берёшь?
Как жить, с кем жить - указывать мне будешь?!"
"Не верю! Ты не любишь его! Ложь!"
Она с недоумением смотрела.
А он кричал: "Таких встречают раз!"
Твой мне сказал! Ты с ним как королева?!
Прощай! Совру, сказав, что рад за вас!"
Она шепнула: "Нет, я не смогла.
Пыталась жить с ним, только дело в том,
что без тебя... как птица без крыла.
Поэтому... живём вдвоем с котом."
"А можно к вам. Поверь, я никогда!
Ни на кого тебя не променяю!
Я тоже без тебя как без крыла!
Люблю...и очень по тебе скучаю..."

Как просто... всё разрушить и сломать.
Как тяжело... всё заново отстроить.
Найти... всегда сложней, чем потерять.
И только глупый станет с этим спорить.
-------------------------—
Прижмите свою женщину к груди.
Она ваш тыл и счастье... и так будет.
Чужих, красивых - их хоть пруд пруди.
Но... только ваша искренне вас любит!

Наталя Задорожная

Счастье не любит, когда в него люди не верят,
Тайной усмешкой встречая любови посыл,
И затворяя тугими засовами двери,
Робкие чувства, лишают надежды и сил…

Счастье приходит к тому, чья душа белой птицей
Дарит полёт и не требует что-то взамен.
К тем, кто способен в безудержных чувствах раскрыться,
Вдохом-ли, выдохом, мыслью любой вдохновлен…

Счастье не любит, когда ты к нему привыкаешь,
Тихо сопишь под покровом немых простыней.
С сонной улыбкой знакомую негу вдыхаешь
В сжатом пространстве навязчиво-беглых теней…

09.01.14.

Лариса Галдеева

Возьми утюг, в одну из рук,
Мой дорогой, заклятый друг.
Давай, загладь, хотя б одну,
Передо мной свою вину.

Переведи от счастья дух.
Прошу, хотя б одну из двух,
Трёх с половиной, четырёх -
От коих Бог не уберёг.

Возможно, даже, из пяти.
Скажи мне искренне - "Прости!"
Загладь вину под цифрой шесть.
Там и отпариватель есть.

Ведь мы друзья же, не враги.
Не надо парить мне мозги!
А почему в глазах испуг?
Ну, хочешь, я возьму утюг?

Воскрешу-ка ещё одну заброшенную ветку)
Кирилл Решетников (Шиш Брянский)

Верь мне, скоро мы отсюда
Улетим с тобой гусями,
И за морем, в доме чуда
Будем зваными гостями.
Там из самой главной кружки
Каплет белая свобода,
В куньей норке там кадушки
Гиацинтового мёда.

Там за громами не слышно
Гадких дудок йерихонских,
Там безбрадый вьюжный Вишна
На гуслях звенит чухонских.
Мы поставим здешним идям
Всем по жаркому пистону
И некаянно отыдем
К ягелёвому престолу.

Не дадим
Нашего мы хлеба им,
Нового Князя родим.

Медным башням рожу скорчим,
Земляным кивнём светлицам,
Я Великим стану Кормчим,
Ты — Багряным Страшным Лисом.
Разожжём костры в дубравах,
Царство севера восславим,
Всех законников слюнявых
На Юпитер мы отправим.

Не дадим
Нашего мы сусла им,
Нового Агнца родим.

Заградимся снежным валом,
Чрево тьмы задрапируем,
В беловодье небывалом
Запируем, запируем.

Не дадим
Нашей сладкой соли им,
нового Зверя родим.

Баллада о Лесном Эскадроне

Небо в бумажной тине,
Древо посередине.
Тихо на нём гнездятся
Пристальные полки.

Серыми бьют крылами
Сторожевые лани,
Фланговые олени,
Белки и колонки.

Вашего выше штаба
Хвойная их застава.
Знают они, что нету
В мире других дерев.

Быстро они взлетели
С обетованной ели,
Двинулись ратным клином,
В клювах неся свой гнев.

Над мироедским троном
Радужным эскадроном,
Лейблы червей срывая
С красных знамён листвы.

Гвардиею упрямой
Над осушённой Камой,
Над санаторной ямой,
Той, где сидите вы.

Их не подбить из пушки,
Не уловить в ловушки.
Вам они уготовят
Авторский мастер-класс.

Ход на луну пророют,
Лисью страну построят,
Мшистым бельмом укроют
Ваш дигитальный глаз.

Солнечный клад отроют,
Новый Багдад построят,
Мягким бельмом укроют
Ваш запотевший глаз.

Тёплым бельмом укроют
Ваш ожиревший глаз.

Александр Сергеевич Пушкин про пандемию коронавируса)

Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, —
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.
*
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой....
Что делать нам? и чем помочь?
*
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
*
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
*
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
*
Итак, — хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, —
Быть может... полное Чумы!

Ярослав Смеляков

Крымские краски

Красочна крымская красота.
В мире палитры богаче нету.
Такие встречаются здесь цвета,
что и названья не знаешь цвету.

Тихо скатясь с горы крутой,
день проплывет, освещая кущи:
красный,
оранжевый,
золотой,
синенький,
синеватый,
синющий.

У городских простояв крылец,
скроется вновь за грядою горной:
темнеющий,
темный,
и под конец —
абсолютно черный.

Но, в окруженье тюльпанов да роз,
я не покрылся забвенья ряской:
светлую дымку твоих волос
Крым никакой не закрасит краской.

Ночью — во сне, а днем — наяву,
вдруг расшумевшись и вдруг затихая,
тебя вспоминаю, тебя зову,
тебе пишу, о тебе вздыхаю.

Средь этаких круч я стал смелей,
я шире стал на таком просторе.
У ног моих
цвета любви моей —
плещет, ревёт, замирает море.

Письмо домой

Твое письмо пришло без опозданья,
и тотчас — не во сне, а наяву —
как младший лейтенант на спецзаданье,
я бросил все и прилетел в Москву.

А за столом, как было в даты эти
у нас давным-давно заведено,
уже сидели женщины и дети,
искрился чай, и булькало вино.

Уже шелка слегка примяли дамы,
не соблюдали девочки манер,
и свой бокал по-строевому прямо
устал держать заезжий офицер.

Дым папирос под люстрою клубился,
сияли счастьем личики невест.
Вот тут-то я как раз и появился,
Как некий ангел отдаленных мест.

В казенной шапке, в лагерном бушлате,
полученном в интинской стороне,
без пуговиц, но с черною печатью,
поставленной чекистом на спине.

Так я предстал пред вами, осужденным
на вечный труд неправедным судом,
с лицом по-старчески изнеможденным,
с потухшим взглядом и умолкшим ртом.

Моя тоска твоих гостей смутила.
Смолк разговор, угас застольный пыл…
Но, боже мой, ведь ты сама просила,
чтоб в этот день я вместе с вами был!

Если я заболею, к врачам обращаться не стану

Если я заболею,
к врачам обращаться не стану,
Обращаюсь к друзьям
(не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь,
занавесьте мне окна туманом,
в изголовье поставьте
ночную звезду.

Я ходил напролом.
Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых боях,
забинтуйте мне голову
горной дорогой
и укройте меня
одеялом
в осенних цветах.

Порошков или капель — не надо.
Пусть в стакане сияют лучи.
Жаркий ветер пустынь, серебро водопада —
Вот чем стоит лечить.
От морей и от гор
так и веет веками,
как посмотришь, почувствуешь:
вечно живем.

Не облатками белыми
путь мой усеян, а облаками.
Не больничным от вас ухожу коридором,
а Млечным Путем.

Кладбище паровозов

Кладбище паровозов.
Ржавые корпуса.
Трубы полны забвенья,
свинчены голоса.
Словно распад сознанья —
полосы и круги.
Грозные топки смерти.
Мертвые рычаги. Градусники разбиты:
цифирки да стекло —
мертвым не нужно мерить,
есть ли у них тепло. Мертвым не нужно зренья —
выкрошены глаза.
Время вам подарило
вечные тормоза. В ваших вагонах длинных
двери не застучат,
женщина не засмеется,
не запоет солдат. Вихрем песка ночного
будку не занесет.
Юноша мягкой тряпкой
поршни не оботрет. Больше не раскалятся
ваши колосники.
Мамонты пятилеток
сбили свои клыки. Эти дворцы металла
строил союз труда:
слесари и шахтеры,
села и города. Шапку сними, товарищ.
Вот они, дни войны.
Ржавчина на железе,
щеки твои бледны. Произносить не надо
ни одного из слов.
Ненависть молча зреет,
молча цветет любовь. Тут ведь одно железо.
Пусть оно учит всех.
Медленно и спокойно
падает первый снег.

Ты все молодишься

Ты все молодишься. Все хочешь
забыть, что к закату идешь:
где надо смеяться — хохочешь,
где можно заплакать — поешь. Ты все еще жаждешь обманом
себе и другим доказать,
что юности легким туманом
ничуть не устала дышать. Найдешь ли свое избавленье,
уйдешь ли от боли своей
в давно надоевшем круженье,
в свечении праздных огней? Ты мечешься, душу скрывая
и горькие мысли тая,
но я-то доподлинно знаю,
в чем кроется сущность твоя. Но я-то отчетливо вижу,
что смысл недомолвок твоих
куда человечней и ближе
актерских повадок пустых. Но я-то давно вдохновеньем
считать без упрека готов
морщинки твои — дуновенье
сошедших со сцены годов. Пора уже маску позерства
на честную позу сменить.
Затем, что довольно притворства
и правдою, трудной и черствой,
У нас полагается жить. Глаза, устремленные жадно.
Часов механический бой.
То время шумит беспощадно
над бедной твоей головой.

Ксеня Некрасова

Что мне, красавицы, ваши роскошные тряпки,
ваша изысканность, ваши духи и белье? —
Ксения Некрасова в жалкой соломенной шляпке
в стихотворение медленно входит мое.
Как она бедно и как неискусно одета!
Пахнет от кройки подвалом или чердаком.
Вы не забыли стремление Ксенино это —
платье украсить матерчатым мятым цветком? Жизнь ее, в общем, сложилась не очень удачно:
пренебреженье, насмешечки, даже хула.
Знаю я только, что где–то на станции дачной,
вечно без денег, она всухомятку жила. На электричке в столицу она приезжала
с пачечкой новых, наивных до прелести строк.
Редко когда в озабоченных наших журналах
вдруг появлялся какой–нибудь Ксенин стишок. Ставила буквы большие она неумело
на четвертушках бумаги, в блаженной тоске.
Так третьеклассница, между уроками, мелом
в детском наитии пишет на школьной доске. Малой толпою, приличной по сути и с виду,
сопровождался по улицам зимним твой прах.
Не позабуду гражданскую ту панихиду,
что в крематории мы провели второпях. И разошлись, поразъехались сразу, до срока,
кто — на собранье, кто — к детям, кто — попросту пить,
лишь бы скорее избавиться нам от упрека,
лишь бы быстрее свою виноватость забыть.

Одно из атмосферных стихотворений Хуана Рамона Хименеса с присущем ему горечи и печали..

Белый туман и звезды. Брезжит маяк за мысом.
То набухая кровью, то становясь зеленым,
словно прибитый ветром, луч убегает низом
по смоляным бурунам, тускло посеребренным.

Грузно скрипит обшивка. Мачты черней распятий,
и в судовых потемках, в ямах отсеков душных
стадо мужчин бездомных, вырванных из объятий,
корчится на обломках замков своих воздушных.

К западу — рокот бури… Бьется накат о доски,
и лязготни кандальной тягостно стынут звуки…
И, не доплыв до голой береговой полоски,
тонет глухая песня ненависти и муки…

Евгений Агранович

ЕВРЕЙ-СВЯЩЕННИК
Еврей-священник — видели такое?
Нет, не раввин, а православный поп,
Алабинский викарий, под Москвою,
Одна из видных на селе особ.

Под бархатной скуфейкой, в чёрной рясе
Еврея можно видеть каждый день:
Апостольски он шествует по грязи
Всех четырёх окрестных деревень.

Работы много, и встаёт он рано,
Едва споют в колхозе петухи.
Венчает, крестит он, и прихожанам
Со вздохом отпускает их грехи.

Слегка картавя, служит он обедню,
Кадило держит бледною рукой.
Усопших провожая в путь последний,
На кладбище поёт за упокой...

Он кончил институт в пятидесятом —
Диплом отгрохал выше всех похвал.
Тогда нашлась работа всем ребятам —
А он один пороги обивал.

Он был еврей — мишень для шутки грубой,
Ходившей в те неважные года,
Считался инвалидом пятой группы,
Писал в графе "Национальность": "Да".

Столетний дед — находка для музея,
Пергаментный и ветхий, как талмуд,
Сказал: "Смотри на этого еврея,
Никак его на службу не возьмут.

Еврей, скажите мне, где синагога?
Свинину жрущий и насквозь трефной,
Не знающий ни языка, ни Бога...
Да при царе ты был бы первый гой".

."А что? Креститься мог бы я, к примеру,
И полноправным бы родился вновь.
Так царь меня преследовал — за веру,
А вы — биологически, за кровь".

Итак, с десятым вежливым отказом
Из министерских выскочив дверей,
Всевышней благости исполнен, сразу
В святой Загорск направился еврей.

Крещённый без бюрократизма, быстро,
Он встал омытым от мирских обид,
Евреем он остался для министра,
Но русским счёл его митрополит.

Студенту, закалённому зубриле,
Премудрость семинарская — пустяк.
Святым отцам на радость, без усилий
Он по два курса в год глотал шутя.

Опять диплом, опять распределенье...
Но зря еврея оторопь берёт:
На этот раз без всяких ущемлений
Он самый лучший получил приход.

В большой церковной кружке денег много
Рэб батюшка, блаженствуй и жирей.
Что, чёрт возьми, опять не слава Богу?
Нет, по-людски не может жить еврей!

Ну пил бы водку, жрал курей и уток,
Построил дачу и купил бы ЗИЛ, —
Так нет: святой районный, кроме шуток
Он пастырем себя вообразил.

И вот стоит он, тощ и бескорыстен,
И громом льётся из худой груди
На прихожан поток забытых истин,
Таких, как "не убий", "не укради".

Мы пальцами показывать не будем,
Но многие ли помнят в наши дни:
Кто проповедь прочесть желает людям
Тот жрать не должен слаще, чем они.

Еврей мораль читает на амвоне,
Из душ заблудших выметая сор...
.Падение преступности в районе —
Себе в заслугу ставит прокурор.

1962

Не пишите мне писем, я их не читаю,
Я от жизни бегу, близких не замечаю.
Отстранился от всех, я хочу тишины,
Разговоры про жизнь, больше мне не нужны.

Ухожу, не вернусь, мне назад пути нет.
Для себя я включил, на общение запрет.
Мне в тайгу, в глухомань, в заповедную даль,
Ухожу, ухожу ни чего мне не жаль.

Мне не жаль ни кого, я устал от хлопот,
В темноту, в тишину, меня сердце зовёт.
Погружусь в глубину, где смиренный покой,
И один на один, я останусь с собой.

Накопилось в душе, словно чаша полна,
Надо переосмыслить земные дела.
Обнулиться, понять, разобраться в судьбе,
До каких пор носить, этот крест на себе.

Дайте мне тишины, я покоя прошу,
И укрыться от всех, вдалеке я спешу.
Да, желание есть, разобраться с собой,
Я о малом прошу - просто дать мне покой.

Роберт Рождественский
Байкальская баллада

Их напрасно весь день искали.
Вдалеке
от привычных дорог
катерок посадило на камни.
Уходил на дно
катерок.
Экипаж катерочка -
четверо,
да еще пассажирка одна…
Видно, так судьбою начертано,
что вода
чересчур холодна.
Знали все
(зачем утешаться
и надеяться на чудеса?) -
в этом климате можно держаться
на поверхности
полчаса,
а потом…
Да ну его к черту!
Все равно не спасется никто…
Капитан
взглянул на девчонку:
— Парни,
ей-то это
за что?!
Мы
пожили не так уж мало,
а она
всего ничего…
Но ведь есть на катере
мачта!
Это ж -
лодка на одного!..
И не надо, сестренка, плакать…
Мы немножко
обманем смерть…
А она:
— Не умею плавать…-
Он:
— Тебе и не надо уметь!..
Мы привяжем тебя,
спеленаем -
не утонешь во веки веков…
Только ты постарайся, родная,
доплыви за нас,
мужиков.
Может, холод взять не успеет…
В общем,
кончим этот базар!
Передашь наши письма на берег.
Приготовься.
Я все сказал…
…Первый написал коротко:
"Извини за почерк -
холодно.
Извини за кляксы -
мокро.
Так и потонуть
можно.
Если не придет к нам
спасенье,
выйди замуж.
Твой Сеня…"
А второй
на лоб сдвинул шапку.
Передал письмо.
Ножкой шаркнул.
А в письме:
"Натаха!
Рыдать погоди!
Слезы
неполезны для красавицы…
Мы еще поплаваем!
Все впереди!
Все впереди,
кроме задницы…"
Третий
к рубке вздыбленной
плечом привалился,
шевелил губами -
широк да невезуч.
То ли — матерился,
то ли — молился,
то ли — что-то важное
учил наизусть.
"Бывшая жена моя,
кончай свою дележку -
простыни-подушки,
чашки-сапоги…
Сбереги Алешку!
Алешку.
Алешку.
Сбереги мне
сына.
Алешку
сбереги…
Знаю, что меня ты
любила
понарошку.
Но теперь -
хоть мертвому! -
перечить не моги:
сбереги Алешку.
Алешку.
Алешку.
Я тебя прощаю.
Алешку сбереги!.."
А четвертый
буркнул нехотя:
— Некому писать!..
Да и — некогда…
…Письма спрятаны в целлофане.
(Лица мокрые,
будто в крови.)
Помолчали.
Поцеловали.
И сказали глухо:
— Живи…-
Подступившие слезы вытерши,
привязали,
сказали:
— Выдержи…-
оттолкнули,
сказали:
— Выплыви…-
И смотрели вслед,
пока видели…
И плыла она по Байкалу.
И кричала,
сходя с ума!
То ль-
от гибели убегала,
то ли -
к гибели
шла сама.
Паутинка ее дыханья
обрывалась у самого
рта.
И накатывалась,
громыхая,
фиолетовая темнота!
И давили
чужие письма.
И волна как ожог была…
Почтальонша,
самоубийца -
все плыла она,
все плыла.
Все качалась
под ветром
отчаянным,
ослепительным,
низовым…
И была она
Чрезвычайным
Полномочным Послом
к живым!
Долгим эхом,
посмертным жестом,
вдовьим стоном
на много дней…
…А потом
вертолетный прожектор,
чуть качаясь
повис
над ней.

1980 г.

Я сегодня пьян, не от вина,
Потерял я свой покой и сон,
Улыбнулась девушка одна,
И я понял, что в неё влюблён.

Затерялась в суетной толпе,
Вечно торопливого потока.
Мои мысли только о тебе,
Где же ты, шальная незнакомка.

Где тебя, мне в городе найти,
Поиски с чего мне начинать.
Расспрошу прохожих о тебе,
Может кто подскажет, где искать.

Опишу твой стройный силуэт,
Легкую, летящую походку.
Просто опишу, я не поэт,
Как еще обрисовать красотку.

Промелькнула солнечным лучом,
Это чудо, трудно не заметить.
Город весь я исходил пешком,
В поисках, в надежде тебя встретить.

Мировая Поэзия
сегодня в 2:18
На помойке остывают книжки
Сиротливой стопкой за бачком:
Горький с Фетом, Федин, Пушкин, Пришвин,
В куче «Люди, годы, жизнь». «Разгром»!

Их недавно холили на полках,
Нежно пыль сдували с корешков.
А потом решили — нет с них толку,
И как тех есенинских щенков

Сунули в большой мешок без дрожи
И избавились в конце времен.
Ну кому сейчас потребен Дрожжин,
Это тот, который Спиридон?!

Снег неторопливо засыпает
Слово во плоти, бесценный «Дар».
И опять идет на дно Чапаев,
И опять сгорает Жанна д´Арк.

Ну конечно, все есть в Интернете,
Книжкам цифровым потерян счет.
Только никогда никто на свете
Так, как мы, их больше не прочтет.

Алексей Ахматов
©

Николай Асеев
Надежда
Насилье родит насилье,
и ложь умножает ложь;
когда нас берут за горло,
естественно взяться за нож.
Но нож объявлять святыней
и, вглядываясь в лезвие,
начать находить отныне
лишь в нем отраженье свое, —
Нет, этого я не сумею,
и этого я не смогу:
от ярости онемею,
но в ярости не солгу!
Убийство зовет убийство,
но нечего утверждать,
что резаться и рубиться —
великая благодать.
У всех, увлеченных боем,
надежда горит в любом:
мы руки от крови отмоем,
и грязь с лица отскребем,
И станем людьми, как прежде,
не в ярости до кости!
И этой одной надежде
на смертный рубеж вести.©

Игорь Растеряев.

Есть в Питере один старинный дом.
Стоит он в парке кленов и акаций.
Туда людей из зоны СВО
Везут для медицинских операций.
Бойцам в сопровождении врачей
Концерт на отделенье был намечен.
Не то, чтоб там не хлопали вообще -
Там просто многим хлопать было нечем.
А я им пел, играл на разный лад.
Они с палат тихонько подходили
И кое-где притоптывали в лад -
Те, у кого в наличьи ноги были.
Они как между прошлым были все
И будущим, на костыле скрипящем.
Как будто на нейтральной полосе
Застыли там - в больничном настоящем.
Сидели и стеснялись вслух стонать,
От боли только морщась то и дело.
Родная обожженная страна
Глазами их в мою гармонь глядела.
И я хотел их как-то поддержать,
Приободрить, сказать, что все притрется.
Что все еще когда-нибудь опять у них
Наладится, затянется, срастется.
Сказать, что все равно настанет мир -
Не век же всем ходить нам под прицелом.
Я старше был их. И еще я был
Для разговоров с ними слишком целым.
И в подтвержденье мысли моей той
В лице читал я каждого солдата:
- Ты, дядя, просто песен нам попой,
Нам никаких речей, поверь, не надо.
И я играл, а время все текло.
Я пел им о добре, любви и силе.
А главный врач стоял, смотрел в окно,
Как к отделенью новых подвозили.©

XXXV. DUELLUM*

Бойцы сошлись на бой, и их мечи вокруг
Кропят горячий пот и брызжут красной кровью.
Те игры страшные, тот медный звон и стук -
Стенанья юности, растерзанной любовью!

В бою раздроблены неверные клинки,
Но острый ряд зубов бойцам заменит шпаги:
Сердца, что позднею любовью глубоки,
Не ведают границ безумья и отваги!

И вот в убежище тигрят, в глухой овраг
Скатился в бешенстве врага сдавивший враг,
Кустарник багряня кровавыми струями!

Та пропасть - черный ад, наполненный друзьями;
С тобой, проклятая, мы скатимся туда,
Чтоб наша ненависть осталась навсегда!