София. Двое на лавочке.

С завидным постоянством наступает утро. Наступило оно и в этот раз, –
холодное, почти уже зимнее. На лавочке в парке сидит мужчина в форме. Мы его уже

не раз видели. При входе в парк стоит его машина с какими-то спецномерами.
Мужчина упирается локтями в колени, а руки его сомкнуты и подпирают волевой
подбородок. О чём он думает? Я не знаю. Взгляд его устремлён далеко вперёд, он
мысленно будто сейчас совсем в другом месте. Кажется, что его внимание совсем
ничто не может привлечь сейчас, даже фигура, приближающаяся к нему из глубины
парка.
– Подвинься! – сказал пожилой мужчина в сером плаще и старых стоптанных
ботинках.
Мужчина не глядя подвинулся, но похоже, что пожилого это не устраивало.
– Ну подвинься же нормально! Я подушку подстелю! – продолжал настаивать
подошедший.
На это человек в форме уже повернулся к подошедшему и нехотя подвинулся
ещё дальше.
– Подушка -то тебе зачем? Чтобы песок, который из тебя сыпется, не
скапливался горкой под лавкой? – усмехнулся полицейский.
– Нет, чтобы геморрой сквозь дощечки не проваливался, совсем как у тебя! –
ответил пожилой мужчина.
– Так себе юморок! – съязвил полицейский.
– Нууу.. что имеем! – развёл руками пожилой, – один знакомый врач мне эту
подушечку подарил. Так и сказал: «чтобы попа не мёрзла!» Вот! Пользуюсь!
– Знаю я этого врача! Везде без мыла и вазелина пролезет, спасатель херов! –
усмехнулся полицейский.
– Вот зря ты так, на самом деле мы все одинаковы... – протирая очки, начал
было пожилой мужчина.
– Нет, не одинаковы! – прервал пожилого полицейский.
– Ну, вот чем вы отличаетесь? Ты тем, что прямой как молоток, а он тем, что
извилистый как топор? Так, что ли? – улыбался пожилой и стёкла его очков слегка
блеснули.
– Мы разные! Он ведёт их во тьму, а я веду к свету. Не понимаю, как ты встал
на сторону Самаэля? – спросил полицейский.
– Я не на стороне Самаэля. Я за то, чтобы у людей появилось больше выбора, я
за свободу людей, которых мы с тобой так любим. Поэтому я здесь. Если то, о чём
говорит София – правда, то мы просто обязаны устроить её встречу с отцом, –
пожилой мужчина внимательно посмотрел на полицейского.

– Мне эта встреча кажется напрасной тратой времени. Как можно доверять
той, что оставила своего ребёнка? – в порыве возмущения полицейский вскочил и,
засунув руки в карманы, слегка наклонился к пожилому и взглянул в его глаза.
– Или может, я что-то путаю? Может, это не она сделала? Я вижу и слышу
миллионы таких как она, не заслужили они прощения, Раф!
– А отец учит нас прощать их. Ты забыл? – спросил Рафаил.
– Да, учит и прощает! Но не всех! Люди при всей их свободе выбора в первую
очередь действуют под давлением обстоятельств! Какие обстоятельства давили на
неё? – возмущался полицейский.
– Михаэль, нам не дано знать, что произошло, а потому и судить мы не можем!
Пусть судит её отец! Он единственный, кто имеет на это право, – пытался успокоить
брата Рафаил.
– Нам достаточно знать то, что она его оставила, раскаяние может облегчить
участь только человеку, ей эта функция недоступна, – практически сорвался на крик
Михаэль.
– Они должны встретиться, – настаивал Рафаил!
– Я считаю, что отцу не нужно знать об этом! – продолжал Михэль.
– Он уже знает! – Рафаилу в ногу что-то упёрлось и он опустил глаза. Под
лавкой сидел кот и пристально смотрел на Рафаила.
– Вот как вы меня всегда находите? – спросил Рафаил, глядя на кота.
– Чувствую, что сегодня мы не договоримся! – выдохнул Михаэль.
– Мы и завтра не договоримся, – ответил Рафаил, почесывая млеющего кота.
Полицейский наградил Рафаила пристальным и жёстким взглядом, прежде чем
развернуться и уйти.
– Характер вздорный, не женат! – проговорил Рафаил, посматривая вслед
уходящему брату.
– Я всё слышу! – не оборачиваясь, заявил Михаэль.