Комментарии пользователя max_angarsk

"Борцы за евроинтеграцию"   -   Боевые хомячки против режима Темнейшего. (Запись в блог)

"Борцы за евроинтеграцию" выходят на Майдан, "борцы с коррупцией" на Манежку
Люди не хотят учится, ни на своих, ни на чужих ошибках.
Почитал, прослезился, сплошной off top.

Самоубийство империи. Терроризм и бюрократия.   -   Рецензии А. Фурсова. (Запись в блог)

А. Иконников-Галицкий

ИКОННИКОВ-ГАЛИЦКИЙ А. САМОУБИЙСТВО ИМПЕРИИ. ТЕРРОРИЗМ И БЮРОКРАТИЯ. 1866–1916. СПБ.: ЛИМБУС-ПРЕСС, 2013. 340 С.

Когда-то В.В. Набоков заметил, что история России — это история тайной свободы и тайной полиции. В реальности борьба за свободу, революционное движение и борьба с самим революционным движением полиции и жандармерии тесно переплетались. А использовали это переплетение и даже направляли ход его развития мерзавцы-честолюбцы и карьеристы — из слоев высшей бюрократии и аристократии империи. Теперь мы знаем, какую роль в революции играет глупость и как мерзавцы умеют ее использовать, — так Маркс и Энгельс охарактеризовали европейскую революцию 1848 года. Но, по-видимому, это характеризует практически все революции, а во многом и революционные движения. А. Иконников-Галицкий очень хорошо показывает это на примере Российской империи 1866–1916 годов — высшие слои не просто используют, а направляют ход революционной борьбы в своих интересах. Правда, закончилось это плохо: вызванная ими волна смела их вместе с империей.

Состояние русского общества с XVII века автор характеризует одним словом — «раскол», рассматривая его как процесс, который во второй половине XIX века обрядился в красные одежды революционного движения.

«Революция в России была делом не какой-то малой, фанатичной и озлобленной части общества, а делом всей нации. В этом деле по-своему участвовали и низы, и верхи, и аристократия, и чернь, и богатые, и бедные. Народ российский рассыпался как колода карт. Незримая рука тасовала эту колоду, избирая козырную масть, побивая старшую карту младшей. В раскладе революционного процесса (до того как вихри 1905-го и 1917 годов разметали и перевернули все и вся) главными были четыре карты. Пиковые короли — высшая имперская бюрократия, опора и ограда престола, делавшая все возможное для ниспровержения этого престола. Бубновые тузы — деятельные и алчные капиталисты, не знающие предела своим желаниям, готовые (прямо по Марксу) на всякий риск и всякое злодейство ради ста процентов прибыли. Червонные валеты — вожди и учителя преступного мира, авантюристы, комбинаторы, волки-одиночки и серые кардиналы криминальных сообществ. Рядом с этими тремя силами наивные романтики революционного подполья, «нигилисты» и бомбометатели, выглядели всего лишь трефовыми шестерками. А государь император, самодержец всероссийский, мало-помалу превращался в джокера, которого вообще можно выкинуть из колоды…»

«Великая реформа» резко усилила в России развитие не столько капитализма, сколько бюрократии. В какой-то момент высшая бюрократия решила, что лучше превратить царя в марионетку путем запугивания его революцией, а потому следует в нужный момент активизировать революционное движение. Все это называлось «умеренным либерализмом» и «конституционализмом», при котором высшая бюрократия освобождалась «от ответственности как перед царем, так и перед народом, который от этих куцых конституций не получал ровным счетом ничего». Ну а вся ответственность ложилась на царя.

«Разгадка многих поступков, даже некоторых черт характеров царей — деда, отца и сына — в необходимости постоянно лавировать между негласными союзами и скрытыми намерениями своих сановников, поддерживать одних против других, возносить ничтожных и низвергать успешных, и все это делать с изысканной любезностью и с выражением государственного величия на лице.

Высшие сферы российского общества были пропитаны уксусом и желчью вражды, честолюбия, корысти. Люди в шитых золотом мундирах искали новые средства для достижения амбициозных целей. Их взоры все чаще обращались в сторону хмурых и фанатичных разрушителей всякого рода — революционеров, «бомбистов», вождей зарождающихся криминальных кланов. Неудивительно поэтому, что крупнейшим революционным потрясениям 1905-го и 1917 годов предшествовала сильней-

шая раскачка общества сверху. В этом деле высшей имперской бюрократии активно помогали ее соперники-союзники».

Два выстрела стали прологом к крушению Российской империи: Каракозова в Александра II 18 августа 1866 года и Веры Засулич в Трепова 24 января 1878 года. Нити от выстрела Каракозова тянутся в морское ведомство — к брату царя Константину Николаевичу, лидеру либеральной группировки. Интересно, что его как еще и председателя Верховного уголовного суда отстранили от участия в следствии по делу Каракозова. Но следствие было быстро свернуто, Каракозова казнили, затем стали умирать люди, связанные с ходом следствия. «Партия» Константина начала слишком явно брать верх над консерваторами. И тут, пожалуйста, — выстрел Каракозова, за которым последовали кадровые перемещения не в пользу либералов.

Засулич оправдали, после чего она уехала за границу. Автор, однако, обращает внимание не на это, а на ход следствия: «Возникает ощущение, что следственные и судебные власти больше всего на свете боялись выявить связи Засулич, обнаружить факты, указывающие на то, что она действовала не в одиночку, что покушение на Трепова есть результат хорошо спланированного заговора».

Трепов был выдвинут Александром II в качестве сдержки и противовеса одновременно «партии императрицы» и амбициозному П.А. Шувалову. Эти люди были максимально заинтересованы в том, чтобы напугать царя и общество.

Нужно было лишь найти подходящую кандидатуру на теракт в среде бредившей индивидуальным террором молодежи. «В этих обстоятельствах в поле зрения жандармских офицеров попадает Вера Засулич, безвинно пострадавшая, горящая желанием на исходе молодости совершить подвиг ради счастья человечества. Как орудие для нанесения удара по Трепову она идеальна: тиха, чиста, самоотверженна, терпелива — словом, идеал русской девушки. Даже сербская фамилия пригодилась: борьба сербов за независимость от Турции привлекала куда более пламенный интерес столичной общественности, нежели действия русской армии на Балканах. В общем, образ Веры Ивановны как нельзя лучше подходил для постановки пьесы в жанре «Красавица и Чудовище». Особенно по контрасту с Треповым — сильным, грозным, облеченным властью. Надо было указать ей врага, направить ее руку. Вот и направили — чины Третьего отделения через своих агентов в среде революционной молодежи».

Засулич «никогда не стала бы сознательной участницей жандармского заговора. Но во время следствия и суда, возможно, поняла, чьим она сделалась орудием. И поэтому так равнодушно приняла свалившуюся на нее после судебного оправдания славу, так неохотно вспоминала о своем террористическом подвиге, а в скором времени и вовсе порвала связи с революционно-террористическими кругами».

Появление «Народной воли» ознаменовало переход терроризма на совершенно новый уровень. «И в новую фазу вступают странные, парадоксальные взаимоотношения смертоносного подполья с сияющими вершинами государственного аппарата».

Одна из главных тайн «Народной воли» — источник больших денежных затрат. Вторая — поспешность суда и казни «первомартовцев». Именно в борьбе «Народной воли» и правительства обе стороны осознали взаимную выгоду, и начался странный вальс террористов и полиции — торжество двойничества и провокации.

Обращаясь к убийству руководителем «Народной воли» С. Дегаевым (он же агент охранки Яблонский) своего куратора начальника имперской секретной полиции Г. Судейкина, А. Иконников-Галицкий подчеркивает странности этой истории. Его вывод: Судейкин шел на встречу не с Дегаевым, а с неким влиятельным властным лицом. Если это лицо, по-видимому, весьма опасное, существовало, «то это был некто, упоминание о ком в связи со зверским, нашумевшим убийством жандармского подполковника равно компрометировало и революционеров, и власть. Следовательно, сам он имел отношение и к высшей власти, и к революционным кругам. Был человеком известным и влиятельным. Мог вести с начальником секретной полиции некие тайные переговоры по вопросу, представляющему нешуточный взаимный интерес».

Интересны контакты «Народной воли» с организацией под названием «Священная дружина», которая представляла собой зеркальное отражение «Народной воли» в высших сферах имперской бюрократии. «Священная дружина» была выстроена на нечаевских принципах конспирации и организации; рядовой состав не известен, а руководство поражает обилием чинов, титулов и званий. Официальной целью была борьба с крамолой, с бомбистами-революционерами; целью реальной, резонно считает автор, была борьба за власть с использованием этих самых «бомбистов»: возникнув весной 1881 года, «Священная дружина» первым делом стала искать контакты с «Народной волей». Все это говорит о том, что «в 1881–1882 годах полным ходом осуществлялось взаимодействие между тремя силами: битой, но не разбитой «Народной волей», сановными честолюбцами из «Священной дружины» и секретной полицией Судейкина. Взаимодействие это имело целью взятие власти и было замешено на взаимной подозрительности и ненависти.

В конце 1882 года «Священная дружина» (не без участия Департамента полиции) была официально упразднена. Но в реальность ее исчезновения мало кто поверил». Убийство Судейкина — эпизод в иезуитски

хитрой и жестокой игре, которая, возможно, вышла из-под контроля.

На рубеже XIX–XX веков использование революционеров в политических целях переместилось на самые верхние ступени властной пирамиды, и связано это с именем Витте, зловещей фигурой не только в экономической, но и в политической истории России. Его путь к вершинам власти, пишет А. Иконников-Галицкий, «пролегал через грязь интриг, был забрызган кровью соратников и соперников. Несчастья России становились для него этапами карьеры».

После смерти Александра II (несчастье первое) создается «Священная дружина» и Витте благодаря своей двоюродной сестре Елене Блаватской сводит знакомство с одним из «дружинных» вождей И. Воронцовым-Дашковым и при его поддержке занимает важный пост в правлении Юго-Западной железной дороги.

В 1888 году после крушения императорского поезда у станции Борки (несчастье второе) осуждены стрелочники, а Витте становится директором Департамента железных дорог, а через год группа Воронцова-Дашкова проталкивает его в министры финансов. 1896 год — Ходынка (несчастье третье), после отставки Воронцова-Дашкова Витте становится лидером «либеральной» группировки. Однако после убийства министра внутренних дел Сипягина на МВД садится Плеве, человек великого князя Сергея Александровича, который, как и князь, является сторонником жесткого курса и врагом Витте. «Витте не смиряется. Он переманивает на свою сторону Зубатова, через него устанавливает связь с революционерами. При помощи Зубатова готовит… хитроумную провокацию, долженствующую скомпрометировать Плеве в глазах царя. Все рушится: Зубатов уволен в отставку без прошения и производства в чине, Витте с поста министра финансов отправлен на почетно-пустую должность председателя Комитета министров.

И тут разыгрывается несчастье четвертое. Русско-японская война».

Несчастье пятое. В июле 1904 года террорист Созонов бросает бомбу и убивает Плеве. О причастности Витте к этой смерти начали говорить сразу же, но доказать ничего не могли. Несомненно одно: нужные связи в полицейской и террористической среде у Витте были; союз с Зубатовым означал выход на Азефа и Боевую организацию эсеров, в которой состоял Созонов.

После шестого несчастья — 9 января — казалось, великокняжеская «партия» победила, все шло к установлению диктатуры Сергея Александровича, что означало конец карьеры Витте. Однако 4 февраля 1905 года Каляев бомбой рвет великого князя в клочья. И тут же приходит сообщение с фронта: русские войска потерпели поражение под Мукденом. Его организовал человек Витте — командующий армией А. Куропаткин. Он понимал: чтобы назначение Витте на пост председателя Совета министров состоялось, «дела на фронте должны идти худо — не настолько, чтобы государев гнев обрушился на главнокомандующего, а настолько, чтобы дать возможность Витте разыграть роль спасителя отечества, государственного мужа, который один знает, как вытащить державу из тухлого положения. Что же делать?

Самое ловкое — предпринять неудачное наступление. Так и высочайшее неудовольствие от себя отвести можно: наступал же все-таки, пытался. И партнеру по политической игре дать карты в руки: вот, не выигрывается эта война без Витте, хоть тресни».

Николай II был вынужден лавировать между тандемом Трепов — Булыгин, который выступал за чрезвычайные меры, и «либералами», лидером которых считался Витте. Сдав Мукден, Куропаткин вымостил ему путь к власти. В руках Витте было три карты: связи и влияние в мире финансовых воротил, которым он служил и для которых сажал Россию на «золотую иглу»; связи с либералами и революционерами; вакуум руководства высшей бюрократии после смерти Плеве и Сергея Александровича, который мог заполнить только такой «тяжеловес», как Витте.

Витте победил, но, увлеченный азартной игрой и испытывая эйфорию, он упустил из виду… революцию. Привыкнув к подковерным играм, он не смог оценить ни природу и масштаб происходящего, ни всю мощь того джинна, который был выпущен наружу в том числе и благодаря кровавому интриганству графа. Результат — отставка Витте и премьерство Столыпина.

Далеко не ясной считает автор и ситуацию с убийством Распутина. По его мнению, старца не собирались убивать, во дворец Юсупова он явился для неких переговоров. «Все наводит на мысль: встреча была назначена для переговоров; переговоры тянулись, тянулись, сопровождались, по-видимому, выпиванием мадеры; о чем-то важном никак было не договориться; возможно, стали звучать угрозы или было сказано нечто такое, что Распутину знать не полагалось. Может, полусумасшедший Пуришкевич взвился. А может, не выдержали нервы женоподобного Феликса. Дальше — ссора, драка, свалка, суматоха, кто-то выдергивает шнур, тесно, Распутин пытается вырваться, на лестнице его настигают, бьют, стреляют (выстрелы слышит городовой). Дело сделано. Остается увезти мертвеца и запихать его под лед (идея простая, классический для Петербурга способ спрятать труп).

Возможно, и даже очень вероятно, что участники драмы морально готовились к убийству. И все-таки очень похоже, что развязка наступила случайно». «Союз левой и правой сволочи, — заключает А. ИконниковГалицкий, — взорвался Февральской революцией. Распутина вполне можно считать ее первой кровавой жертвой».

Глобализация: последствия для человека.   -   Рецензии А. Фурсова. (Запись в блог)

З.Бауман
Z. BAUMAN. GLOBALIZATION: HUMAN CONSEQUENCES. N.Y.: COLUMBIA UNIV. PRESS, 1998. 136 P.

Глобализация, помимо прочего, означает Великую Войну за мир без границ, считает З. Бауман. Война эта окончилась, и капитал получил невиданную свободу от местной жизни. Это очень напоминает ситуацию землевладельцев-абсентеистов, пренебрегавших интересами кормившего их населения.

Бауман согласен с П. Вирилио, что провозглашение Фукуямой «конца истории» преждевременно, тогда как о «конце географии» можно говорить со все большей уверенностью. Расстояние — не физический и безличный феномен, а общественный продукт, функция развития транспорта. Пространство сегодня освободилось от физических ограничений, его «встроили» в сингулярную темпоральность моментальной связи. В нынешнем реальном мире не только расстояния уменьшились, но и границы между частями этого мира стали во многом условными. В таком мире действительно, как заявил Билл Клинтон, разницы между внутренней и внешней политикой нет.

Однако исчезновение границы между «здесь» и «там», «близко и далеко» делает условия человеческого существования не столько более однородными, сколько способствует их поляризации. Одних это не освобождает от территориальных ограничений, лишая территориальность вообще и локальный уровень в частности значения и смысла. В результате другие — те, кто лишен возможности легко перемещаться в пространстве, кто не может обособиться и отделиться от своей локальности, — лишаются в своей жизни значения и смысла; присвоение и освоение («доместикация») своих локальностей утрачивает смысл; локалам остается беспомощно наблюдать, как из-под ног уходит социальный фундамент их жизни.

Все это ведет к принципиально новой властнопространственной мировой перестройке. Мобильной элите (элите мобильности) это обеспечивает дефизикализацию, новую невесомость, бестелесность власти. При этом новые элиты становятся экстерриториальными, превращаясь чуть ли не во «внеземные», даже в том случае, если остаются в определенном месте.

Характерной чертой строительства в метрополисах и вокруг них становится появление «запретных пространств» — функциональных эквивалентов крепостных рвов и башен средневековых замков. С. Фласти ввел несколько специальных терминов для различных типов запретного пространства: «скользкое пространство» (slippery space) — такое, которого нельзя достичь из-за того, что пути доступа к нему запутаны, затруднены или отсутствуют; «колючее пространство» (prickly space) — такое, которое защищено различными средствами (типа водораспылителей, чтобы посторонние не могли пользоваться газонами для отдыха), делающими использование этого пространства неудобным; «нервное пространство» (jittery) — такое, при использовании которого человек оказывается под постоянным наблюдением. Самоизоляция элиты оборачивается изоляцией населения, которое платит высокую культурную, психологическую и политическую цену за это.

По сути, считает З. Бауман, мы имеем дело с аналогом раннесовременных огораживаний, превращающих городскую жизнь в перманентную пространственную войну, — от стычек «огороженного» (или огораживаемого) населения с полицией во время вспышки городского бунта до прорыва футбольных фанатов в «приличные районы», вандализма и других форм агрессивной защиты масс от изоляции и локализации, их стремления символического неприятия своего социального поражения и депривации.

Нынешняя система наказаний, заключает З. Бауман, все больше и сильнее бьет по социальным низам, чем верхам. Ограбить человека — преступление. Ограбить целые государства, народы, лишить их ресурсов, нанести ущерб экологии — снижение издержек и рационализация; вспомним Перкинса. Кроме того, преступления наверху и тех, кто наверху, трудно раскрыть, поскольку это требует такого юридического и финансового знания системы, которыми аутсайдеры не обладают. В результате преступность прочно ассоциируется с ≪андерклассом≫ и его гетто, то есть с локальным уровнем. Так происходит поляризация: закон и порядок — на глобальном уровне, преступность и хаос — на локальном.

Победа времени над пространством транслируется в победу капитала над национальным государством.

≪Все, что движется со скоростью, приближающейся к скорости электронного сигнала, практически свободно от ограничений, связанных с территорией, откуда он послан, в которую он послан или через которую он проходит≫. По мере усиления скорости, сжатия пространства-времени и устранения связанных с ним физических и социальных ограничений некоторые объекты движутся быстрее других и, следовательно, освобождаются от многих прежних ограничений, включая институциональные. К таким объектам относится капитал. Он освобождается от контроля национальных государств. Более того, по выражению Г.Х. фон Райта, национальное государство ≪ржавеет≫, ≪подрывается≫ или даже ≪отмирает≫. Подрывающие его силы носят транснациональный характер. ≪Поскольку национальное государство остается единственной формой для экономических расчетов и единственным источником эффективной политической инициативы, ≪транснациональный≫ характер подрывающих сил ставит их вне пределов сферы обдуманных, целенаправленных и потенциально рациональных действий≫. В результате эти анонимные силы оказываются скорее таинственным объектом догадок, чем надежного анализа. В таком случае самое большее, что можно о них сказать, следующее: это агломерации систем, манипулируемые невидимыми агентами. ≪Парадоксальным образом именно упадок государственного суверенитета, а не его триумф сделал государственность столь сильно популярной. Э. Хобсбаум язвительно заметил, что раз Сейшелы имеют такой же голос в ООН, как и Япония, то вскоре основное большинство будет представлено современными (республиканскими) эквивалентами Сакс —Кобург —Готы и Шварцбург —Зондерхаузен≫. Теперь не предполагается, что большинство современных государств в их состоянии должны выполнять те функции, которые ранее считались raison d'etre существования государства (например, поддержание равновесия между производством и потреблением). Бауман цитирует одного из лидеров мексиканских крестьян в Чьяпасе, который заметил, что ≪в ≪кабаре глобализации≫ государство начинает заниматься стриптизом и в конце представления на нем остается только то, что является крайней необходимостью, —репрессивная мощь... У новых хозяев мира нет потребности непосредственно править миром. От их имени административная задача возложена на плечи национальных правительств≫. Свобода движения капитала и финансов ведет к прогрессирующему изъятию ≪экономики≫ из-под политического контроля.

Единственная (хотя и двуединая) экономическая функция, которую позволяют выполнять государству транснациональные силы и отправления которой они от него ожидают (в остальных своих функциях государство экспроприировано), это —обеспечивать выполнение ≪уравновешенного бюджета≫ посредством полицейского контроля и сдерживать давление снизу, которое стремится заставить государство более интенсивно вмешиваться в руководство бизнесом и защищать население от наиболее зловещих последствий рыночной анархии. Ослабленное государство, государство сведенное к полицейским функциям, то есть квазигосударство, —вот что соответствует интересам транснациональных сил.

Наднациональные и межгосударственные институты, созданные или возникшие с согласия глобального капитала, оказывают координированное давление на отдельные государства с тем, чтобы устранить или уничтожить все, что мешает движению капиталов или свободе рынка. Необходимым условием оказания финансовой помощи со стороны мировых рынков и валютных фондов является фактический отказ государства —получателя помощи —от значительной доли суверенитета. ≪Слабые государства —это именно то, в чем Новый Мировой Порядок, слишком часто обладающий зловещими чертами нового мирового беспорядка, нуждается, чтобы поддерживать и воспроизводить себя. Слабые ≪квазийные≫ государства легко могут быть сведены к (полезной) роли местного полицейского участка≫. Согласно социальной мифологии и фольклору новой глобальной элиты, Прекрасный Новый Мир кочевого капитала предоставляет всем больше свободы и благосостояния. Однако это обычная фритредерская ложь, на самом деле —все наоборот.

≪Новые возможности рождаются, растут и расцветают в виртуальной реальности, жестко отделенной от старомодных и грубых реальностей бедноты. Создание богатства движется к полному самоосвобождению от многовековых ограничивающих его и досадных для него связей с производством вещей, обработкой сырья, созданием рабочих мест и управлением людьми. Старые богатые нуждались в бедных, чтобы становиться богаче и сохранять богатство. Эта зависимость во все времена смягчала конфликт интересов и побуждала (богачей), пусть к слабой и незначительной, к заботе о бедных. Новые богатые больше не нуждаются в бедных. Наконец-то близок миг блаженства полной свободы≫. Эта свобода обогащаться одних имеет один и тот же источник, что и свобода впадать во все большую бедность других.

Этот источник, равно как и связь между новыми богатством и бедностью, умело скрывается различными способами. Р. Капушчинский (Бауман считает его самым значительным хронографом современной жизни) показывает, что это сокрытие (cover up) достигается с помощью трех взаимосвязанных средствуловок, постоянно используемых медиа, которые (медиа) контролируют и направляют возникающие время от времени вспышки общественного интереса к «мировой бедноте».

1. Новости о голоде подаются, как правило, вместе с напоминанием о том, что те же самые далекие земли, где люди умирают от голода, стали местом рождения «азиатских тигров». При этом, однако, будто забывают, что население «тигров» составляет едва ли не 1% населения Азии. Цель такой подачи — продемонстрировать: в зоне голода есть альтернативы, одни их используют, другие — нет, а следовательно, в значительной степени вина в том, что возник голод, лежит на этих неудачливых и незадачливых других.

2. Новости сценарируются и редактируются так, чтобы свести проблемы бедности и депривации исключительно к проблеме голода. Такая стратегия достигает двух целей: занижается реальный масштаб бедности (в мире голода — 800 млн человек, а в безвыходной бедности живут 4 млрд, то есть 2/3 мирового населения), а задача борьбы с бедностью сводится к проблеме нахождения продовольствия. В результате исчезают все остальные аспекты бедности, которые не устраняются с помощью повышенного белкового рациона. Пресса избегает говорить о том, что глобализация уничтожает рабочие места многих этих людей и лишает их возможности работать в будущем: богатство глобально, нищета локальна, нематериальные технологии порождают материальную бедность.

3. Показ катастроф, как природных, так и гуманитарных, способствует усилению этического равнодушия другим способом: чужие беды становятся повседневными, обычными, к ним привыкают и в них уже не вовлекаются эмоционально. Долгосрочный результат — развитая часть мира окружает себя информационным санитарным кордоном, воздвигает глобальную информационную «Берлинскую стену». Вся информация, приходящая «оттуда», — это картины войны, убийств, грабежа, насилия, наркоторговли, заразных болезней, беженцев, голода и прочих ужасов — короче, чегото угрожающего нам, а следовательно, вызывающего желание закрыться, отгородиться, не вовлекаться эмоционально. Далекие локалы плотно ассоциируются в сознании глобалов — людей Севера с убийством, наркотиками, заразой, насилием (образы «жестоких улиц», no-go areas).

При этом, однако, «забывается», что, например, оружие, используемое в повседневном насилии в бедных странах, произведено в богатых странах и продано ими бедным.

Скорость и качество движения разделяют людей на группы — те, кто вверху (high up) и те, кто внизу (low down). Нынешние города — это apartheid а rebours. Особенно показательны города, будь то Вашингтон, Чикаго, Кливленд или Балтимор. В Вашингтоне, например, существует дискриминация на рынке недвижимости. 16-я улица на западе и река Потомак на северозападе — своеобразная граница; многие взрослые бедные, всю жизнь прожившие в Вашингтоне, никогда не пересекали эту границу и не видели downtown Washington – в их жизни он просто не существует.

Если те, кто вверху, движутся по своей воле, то те, кто внизу, делают это вопреки своему желанию. Беженцев (их число увеличилось с 2 млн в 1975 году до 27 млн в 1995-м) мало где долго держат и терпят, их стараются вытолкнуть, пока они, наконец, не оседают в местах, почти непригодных для жилья, где почти никто не станет жить.

В современном мире идет противоречивый процесс облегчения получения виз и ужесточения паспортного контроля, по сути, аннулирующего эти визы. Этот процесс можно использовать в качестве символа вновь возникающей стратификации по поводу доступа к глобальной мобильности.

Сжатие пространства отменяет течение времени. Население первого мира живет в вечном настоящем, переживая последовательность эпизодов, гигиенически отделенных от прошлого и будущего. Здесь люди постоянно заняты и постоянно испытывают нехватку времени. Население первого мира раздавлено бременем обильного, избыточного и бесполезного времени, которое нечем заполнить. В их времени «ничего никогда не происходит». Они не «контролируют» время — но они и контролируются им в отличие от их предков, живших в соответствии с безличным ритмом фабричного времени. Они могут лишь убивать время — по мере того как оно медленно убивает их.

Население первого мира живет во времени; пространство для него не имеет значения. Именно подобный опыт Жан Бодрийяр зафиксировал в образе «гиперреальности», где виртуальное и реальное неразделимы. Население второго мира, напротив, живет в пространстве — тяжелом, вязкосопротивляющемся, которое связывает время и делает его неподконтрольным людям. Время последних пусто и бесструктурно. Только виртуальное, телевизионное время имеет структуру — «расписание». Остальное время монотонно, оно бесследно утекает.

Жители первого мира — глобальные бизнесмены, менеджеры культуры, ученые — передвигаются легально, второго — нелегально; первые — «туристы жизни», вторые — бродяги, причем последним не дано превратиться в первых. Глобальный мир — это мир туристов, мир без бродяг — это утопия мира туристов.

Диалектика угнетения в Заире.   -   Рецензии А. Фурсова. (Запись в блог)

М.Дж. Шацберг

M.G. SCHATZBERG THE DIALECTICS OF OPPRESSION IN ZAIRE. BLOOMINGTON; INDIANAPOLIS: INDIANA UNIVERSITY PRESS, 1988. XIV, 193 P.

Эта появившаяся четверть века назад книга до сих пор не утратила своей актуальности. Более того, в ближайшую четверть века она не утратит ее, а скорее приобретет — ввиду прогрессирующей футуроархаизации мира в целом и Африки особенно. На примере Заира второй половины 1970-х — первой половины 1980-х годов М. Шацберг убедительно демонстрирует неадекватность стандартных западных теорий политики, государства и общества — то есть западной политологии и социологии — незападным реалиям. В отличие от государств ядра капсистемы африканское государство — это организация господства не только определенного класса, но и определенного этноса. В результате государство оказывается не столько институтом (я бы сказал: не столько государством/state), сколько подвижным, гибким и прерывистым явлением, находящимся в постоянном процессе формирования, консолидации и — парадоксальным образом — разложения или распада (я бы сказал: для описания этого феномена непригодна политология, здесь нужна иная дисциплина). Шацберг обнажает корни ситуации, сложившейся в Заире и — шире — в Центральной Африке на рубеже ХХ–XXI веков. Не менее важно и то, что заирская ситуация последней трети ХХ века с ее демодернизацией, футуроархаизацией, криминализацией и т.п. показывает некие картинки из будущего значительной части незападного мира, особенно по линии «государство-бандит». В центре выполненной на основе личных полевых исследований работы — то, что М. Фуко мог бы назвать микрофизикой власти. Конкретно: речь идет о том, как и почему заирское государство угнетает свой народ, выступая одновременно в качестве «уха», «бандита» и семьи.

Обретя независимость, Заир оказался довольно быстро охвачен племенной смутой. Переворот, совершенный Мобуту в ноябре 1965 года, восстановил центральную власть, а высокие цены на нефть обеспечили поступление финансовых средств. Однако в середине 1970-х годов государство вновь оказалось в упадке, а к концу 1970-х положение стало катастрофическим: с тех пор политическая нестабильность и дефицит ресурсов являются движущими силами, которые определяют диалектику угнетения. При этом дефицит ресурсов — это только отчасти наследие колониализма, в значительной степени он обусловлен интересами «политико-торговой буржуазии» (термин Шацберга), позволяя ей удерживать власть. С нарастанием неопределенности в положении людей, политической и экономической сферах те, кто находится у власти, стремятся как можно быстрее аккумулировать ресурсы, отбираемые у тех, кто стоит на более низких ступенях социальной лестницы. Постоянно готовые к тому, что они вот-вот попадут в немилость и потеряют доступ к ресурсам, должностные лица спешно присваивают все, что только можно урвать. «Их положение настолько ненадежно, а милость Мобуту настолько мимолетна, что даже ближайшие сподвижники президента допускают мысль, что подобная возможность конвертировать власть в богатство может больше не представиться. Власть быстро приобретается и молниеносно утрачивается, как тонко заметил Сакомби Инонго, долгое время поддерживавший Мобуту».

Главный инструмент принуждения в Заире — политическая полиция. Вездесущая структура, действующая под эгидой Национального центра документации (НЦД), играет особую роль в режиме, который поддерживается главным образом с помощью террора.

Правители, которые делают ставку на террор, чтобы обеспечить собственную безопасность, остро нуждаются в информации, насколько действенны их меры по запугиванию населения. Как и другие органы принуждения, НЦД повинен во многих злоупотреблениях властью и сам по себе служит одним из источников недовольства, но главная его роль в другом: это — «ухо государства и главный источник информации о политической, общественной, экономической и культурной жизни в провинции».

Хотя это и не указано в законодательстве, агенты НЦД имеют широкие полномочия арестовывать, допрашивать и держать в заключении всех, в ком они видят угрозу. Поскольку агентов можно подвергнуть преследованию только с согласия главы политической полиции, свобода их действий никак не ограничивается законом и судебными органами.

В свое время Мобуту стремился соблюдать принцип этнического многообразия, но он сделал исключение для политической полиции: большинство ее служащих происходит из экваториальной области, откуда родом и сам Мобуту. Решающее значение при приеме на работу во все секретные службы имеют принадлежность к племени нгбанди (родное племя Мобуту) и преданность президенту.

Ни одно государство не может обойтись без регулярного сбора информации о настроениях и поведении различных групп населения. Однако Заир в этом отношении имеет важные особенности, предопределенные предшествующим периодом всеобщей смуты. Речь идет о постоянной настороженности высшего руководства, его неуверенности в лояльности граждан. Этот субъективный фактор, унаследованный от периода 1960– 1965 годов, остается главным мотивом поведения властей и в дальнейшем. Власти Заира постоянно требуют от населения быть начеку и выявлять явных и скрытых врагов режима.

Бельгийская инфраструктура связи и отчетности разрушена, отсюда — отсутствие надежной информации о ситуации на местах, что усиливает тревогу верхов за свою безопасность даже тогда, когда население сохраняет лояльность. Эта неуверенность постоянно подпитывается неспособностью изъять у населения незарегистрированное огнестрельное оружие, оставшееся у него с первой половины 1960-х годов. Сдавать его население не хочет. Во-первых, оружие защищает от бандитов; во-вторых, из-за упадка заирской экономики и обесценения денег многие обращаются к охоте — так возникает заколдованный круг.

НЦД выполняет три функции: 1) подавлять, принуждать и держать население в повиновении путем нагнетания страха; 2) собирать по возможности полную и своевременную информацию о политической, социальной, культурной и экономической обстановке (хотя эта работа далека от совершенства, НЦД справляется с ней намного эффективнее, чем любая другая государственная структура); 3) обеспечивать психологическую поддержку неуверенным в себе заирским лидерам. «Эта организация заверяет центральные власти, что в провинции все идет как надо и что у них нет никаких оснований для беспокойства». В этом отношении некоторые отчеты НЦД содержат любопытные образцы успокоительных заявлений. Вот один из характерных примеров: «За отчетный десятидневный период обстановка во всем районе Монгала оставалась совершенно спокойной. Все люди работают с большим подъемом, удваивая свои усилия благодаря последовательным действиям нового режима. Последние перестановки в правительстве, произведенные Отцом нации, вызвали огромную радость у населения, что свидетельствует о его искренней преданности».

Помимо политической полиции атмосферу страха и неуверенности в обществе создают армия, жандармерия и молодежное движение, анализ деятельности которых автор проводит в главе под названием «Государство как бандит». Согласно существующим теориям, аппарат насилия необходим любому государству, чтобы обеспечить нормальное функционирование общества. При этом обычно не делается различия между либеральными и тоталитарными режимами. Между тем в Заире вооруженные силы «зарабатывают себе на жизнь бандитизмом и стали настоящим бедствием для общества. Более того, использование государственных мер принуждения давно вошло в обычай во многих частях сельского Заира».

В 1972 году Мобуту произвел слияние национальной (преимущественно городской) полиции и жандармерии (в значительной степени сельской) в единое ведомство — Национальную жандармерию. Тем самым жандармерия была значительно расширена и стала одним из важных, институционно оформленных компонентов вооруженных сил.

Одной из целей законов об объединении национальной полиции и жандармерии было повышение профессиональной подготовки и ответственности их сотрудников. На деле же в новую объединенную службу набирается всякий сброд. Согласно отчетам командира подразделения, расквартированного в округе Монгала, когда у его служащих «нет денег, они зачастую не приходят вовремя на работу. Но когда деньги у них есть, положение становится еще хуже, так как они напиваются до потери человеческого облика и опять-таки являются на работу с опозданием, спят во время несения службы и иногда исчезают с рабочего места, не отдавая себе отчета в совершаемых поступках». Характерные черты этой службы — алкоголизм, наркомания, чрезмерная близость с местным населением и неуважение к офицерам из других областей и этнических групп. Кроме того, сами жандармы часто попадают в тюрьму за самые разные преступления, включая изнасилование, кражу, злоупотребление насилием, вымогательство, убийство и содействие побегу заключенных, то есть не только не обеспечивают поддержание порядка, но и сами повышают преступность и провоцируют беспорядки. Низкий моральный уровень сил правопорядка предопределяется уже тем, что они пополняются беженцами и выходцами из люмпен-пролетариата, зачастую бывшими членами «Молодежи народного движения революции».

Главная черта всех заирских силовых структур — их фактическая неуправляемость из центра, что проявляется в чинимых ими грабежах и массовой коррупции офицерского и рядового состава. Состояние и реальные функции этих структур никак не согласуются с теоретическими представлениями об их назначении и роли в обеспечении единства государства.

Главный политический миф, насаждаемый государством, — это «государство как семья». Мобуту характеризовался как отец семьи, отец нации; руководитель любого коллектива — «отец» этого коллектива и т.д. Идеологическая сила режима состоит, прежде всего, в том, что он опирается на традиционное представление об отношениях между народом и властью, строящихся по образцу семьи, и требует от граждан выполнения своих сыновних обязанностей. Но здесь же находится и источник его слабости, которая может привести к краху в долгосрочной перспективе: любая семья строится на взаимных правах и обязанностях, и правитель не только вправе требовать повиновения, но и обязан заботиться о своих подданных. А если такой заботы нет или она кажется недостаточной, начинаются сопротивление и нестабильность.

Кто может реально противостоять государству-бандиту? Судейский корпус и религиозные группы, прежде всего католическая церковь: государство добивается моральной и интеллектуальной санкции, которую в Заире может дать только католическая церковь. То, что это оказывается непосильной задачей, является «ярким свидетельством слабости и нестабильности заирского государства».

Еще вопрос: почему заирское государство существует до сих пор при всех потрясениях? Ответ Шацберга: несмотря на существование общественных классов, в Заире среди них нет серьезной конкуренции за контроль над государством. «Политико-торговая буржуазия управляет без серьезного внутреннего сопротивления, хотя в самой этой буржуазии может происходить, и действительно происходит, мелкая грызня при дележе плодов политического правления». Те же, кто полон решимости противостоять режиму, оказываются в изоляции или вынуждены скрываться в лесах. Заирское государство сделало твердое противостояние ему в худшем случае невозможным, а в лучшем — проявлением безрассудной храбрости.

Другие факторы: терпимость народа, поддерживаемая глубоко укоренившимся мифом о том, что школьное образование — путь к карьере независимо от репрессивности режима; наличие неформальной экономики, создающей одновременно и механизмы выживания для простых людей, и предохранительный клапан для государства. Чтобы заработать себе на жизнь, людям приходится тратить массу энергии и проявлять немалую изворотливость. Повседневные заботы о хлебе насущном не оставляют им ни времени, ни сил, чтобы хотя бы задуматься о том, кто виноват в их бедах, а тем более решиться на восстание; постоянная поддержка со стороны МВФ, Мирового банка и других сил на Западе, заинтересованных в том, чтобы Заир оставался на плаву, но не более того; атмосфера всеобщего страха в комбинации с манипуляцией властью политическими символами и с тем, что они занимают все политическое пространство.

Криминология кризиса В.С. Овчинский   -   Рецензии А. Фурсова. (Запись в блог)

М.: НОРМА, 2009. 238 С.

Работа, написанная блестящим криминологом, автором многочисленных статей, нескольких учебников и монографий и в то же время практиком (причем международно признанным — В.С. Овчинский возглавлял русскую секцию Интерпола), посвящена криминальному измерению глобального кризиса. И это весьма актуально, ведь глобальная экономика — криминальная экономика. Автор разбирает семь наиболее распространенных теорий современного мирового кризиса: лопнувший «мыльный пузырь», «необеспеченность доллара», провал рыночной экономики, равновесие «финансового террора», заговор Фининтерна/Синдиката, игры вокруг введения новой валюты — амеро, заговор против Китая. По мнению В.С. Овчинского, версия о направленности основного удара кризиса на Китай имеет под собой основание. Но «если считать, что кризис с большой долей вероятности является «рукотворным», то от него страдают и те, кто его непосредственно организовал. Страдают серьезно, но при этом надеются приобрести еще большее — восстановление своего превосходства, почти потерянного в противоборстве с Китаем». Однако гладко было на бумаге: хотя кризис и ударил по Китаю, его экономическая и финансовая мощь в 2008–2009 годах по сравнению с Западом укрепилась. Не оправдались и расчеты на обострение экономической и социальной ситуации в КНР: в первом квартале 2009 года в Китае осуществлена массированная денежная интервенция (выдано 4,5 трлн юаней), разработаны новые меры контроля над кредитными рисками, чистая прибыль банковского сектора в Китае в 2009-м превысила показатели 2008 года на 30,6%.

«Два основных игрока на планете — США и Китай — вступили в непримиримое противоборство. Оба этих игрока будут безжалостными не только к своим конкурентам, но даже к тем, кого всегда считали союзниками. Более того, безжалостными даже к членам своих команд, которые могут оказаться недостаточно сильными либо принять недостаточно эффективные меры». При этом, однако, ни США, ни КНР не заинтересованы в полном поражении соперника, а Г. Киссинджер прямо указывает на то, что долгосрочное соперничество двух стран может разрушить все шансы на создание мирового порядка. Тем не менее противостояние США и Китая реализуется в ряде региональных конфликтов, одна из зон конфронтации — Пакистан.

Особое внимание В.С. Овчинский уделяет трагедии в Мумбаи в ноябре 2008 года. «Могли ли террористы в количестве 10 человек захватить за несколько часов 19 крупных объектов, убить почти 200 и ранить 400 человек, намереваясь при этом убить 5 тыс. человек (!)? Сколько надо ящиков или грузовиков боеприпасов, чтобы почти трое суток вести беспрерывную стрельбу (учитывая, что один рожок автомата Калашникова расходится за несколько секунд)?»

«Индия, США и Пакистан продолжают настаивать на том, что нападение на Мумбай совершили 10 человек. Как тогда объяснить заявление генерального секретаря Интерпола Рональда Ноубла на пресс-конференции в Исламабаде в начале марта 2009 года о том, что в ходе проводимого расследования трагических событий в Мумбае установлена причастность к этой атаке экстремистов из семи стран, в числе которых — Пакистан, а также некоторые страны Европы?

Получается, что террористические организации из семи стран управляли десятью исполнителями?»

О том, чьи «уши торчат» за терактом в Мумбаи, становится ясно из публикации в декабре 2008 года в Washington Post статьи Р. Кагана «Уловка с суверенитетом». Каган призывает создать многонациональные силы и с их помощью вести борьбу с терроризмом на территории Пакистана. То, что это нарушает суверенитет данной страны, Кагана не волнует. По его мнению, «государства не должны претендовать на суверенные права, если они не в состоянии контролировать территорию, служащую базой для терактов». Иными словами, теракт в Мумбаи используется для обоснования десуверенизации Пакистана.

«О том, что в Пакистане нашли укрытие талибы и «Аль-Каида», было известно с самого начала «войны с терроризмом». Некоторые эксперты утверждают, что и талибы, и «Аль-Каида», и «Лашкар-э-Таиба» — порождение ЦРУ и межведомственной пакистанской разведки (ISI). Так же, как всем давно известно о деятельности Хана (создателя ядерной бомбы в Пакистане). Почему же именно сейчас встает вопрос об американской интервенции в Пакистан?» Ответ на этот вопрос в своей статье дает сам Каган: «Китай является союзником и покровителем Пакистана». Если ко всему этому добавить участившиеся нападения боевиков «Аль-Каиды» на китайцев, работающих в Пакистане, то картина проясняется.

Еще одна зона противостояния США и КНР — Африка, в частности Судан и Зимбабве. Овчинский согласен с Ф.У. Энгдалем в том, «что реальной причиной озабоченности Вашингтона ситуацией в этой стране являются не нарушения, допущенные ее президентом Робертом Мугабе на выборах, или кампания конфискации ферм белых поселенцев, а его слишком близкие отношения с Пекином. Китай инвестировал в Зимбабве больше, чем в любую другую страну. И это понятно, ведь на ее территории залегают неимоверные запасы хрома, меди, платины, угля. Страна также обладает запасами урана. Чашу терпения Вашингтона, видимо, переполнило то, что в конце 2007 года китайская компания Sinosteel стала обладателем 92% акций зимбабвийской компании Zimasco. В результате в руках Пекина оказались все хромовые активы в Зимбабве.

Африканские войны могут проходить под видом миротворческих операций и оказания гуманитарной помощи. Причем парадокс заключается в том, что некоторые эти «операции» США и Китай будут проводить вместе».

Спусковым механизмом кризиса автор считает коррупцию и экономическую преступность. Эпидемия неплатежей по кредитам привела к списанию банками и инвестиционными компаниями всего мира активов на миллиарды долларов. Сама же «эпидемия неплатежей», как заключило Федеральное бюро расследований (ФБР) США, была во многом следствием волны мошеннических и коррупционных преступлений с ипотекой и корпоративными ценными бумагами — деривативами (виртуальными деньгами).

Достаточно сказать, что этих суррогатов выпущено на 600 трлн долларов, а весь мировой ВВП в 2008 году равнялся 58 трлн долларов США, т.е. в десять раз меньше.

Криминальные механизмы ипотечного рынка США, которые и привели к кризису, наиболее обстоятельно исследовала В. Бакмастер. Она приводит интересные данные о том, что экономисты из двух американских университетов (Kansas State University и Institute of Housing Studies at DePaul University) на основании 35-летних исследований — с 1970 по 2005 год пришли к выводу: покупка личного жилья людьми с небольшими доходами приносит им больше вреда, чем пользы. Потому что программы государственной поддержки не позволяют им сохранить свою собственность в долгосрочной перспективе. В результате они продают ее чаще, чем более состоятельные американцы, их материальное положение ухудшается, а кредитная история серьезно страдает. В свою очередь, расходование бюджетных средств страны на такие программы также является бессмысленным и не оправдывает себя.

«На конфискованных домах Америки продолжают получать прибыль не только банки всего мира, но и различные международные финансовые группы».

«От крупнейшей глобальной спекулятивной аферы с недвижимостью, от роста цен на дома, а затем резкого падения их на 20% американские владельцы жилья обеднели почти на 5 трлн долларов. «Средняя» Америка лишилась своих накоплений, которые обычно оседали в жилье. Правительство США уже вложило в кредитный рынок суммы, равные половине всех ссуд на недвижимость, но ситуация не улучшается. На кризисе растут крупные капиталы всего мира и беднеет население. Прибыль осела в банках, в многочисленных фондах и огромных карманах их руководителей, премии которых составляют десятки миллионов в год, даже если фонд разоряется.

Криминологический анализ глобального финансово-экономического кризиса показывает: то, что сегодня многие гордо называют «мировой финансовой системой» и «мировой экономикой», во многом полигон для проведения крупномасштабных криминально-фиктивных финансовых манипуляций.

Так называемая глобализация стала теоретическим прикрытием для обеспечения размывания национальных границ при осуществлении этих манипуляций».

Главный инструмент по проведению масштабных криминально-фиктивных финансовых манипуляций — хеджфонды. Они находятся «вне какой-либо сферы международного и национального финансового контроля. Созданные математиками, обслуживавшими в 60–70-е годы прошлого века игорные дома Лас-Вегаса, хедж-фонды дают возможность зарабатывать гиперприбыли на падении рынков даже в условиях кризисов.

Тот же Джордж Сорос в условиях финансового кризиса, действуя, как мародер среди финансово-экономических трупов, вновь сумел заработать миллиарды долларов через свой хедж-фонд Soros Fund Management LLC, скупая акции «зашатавшихся» сырьевых компаний». При этом, как подчеркивает автор, «у глобальной криминальной финансовой системы иного выхода из кризиса, кроме собственно криминального, нет». «Апогеем коррупционно-мошеннических операций с деривативами стал арест известного финансиста, одного из основателей биржи NASDAQ и главы крупнейшей инвестиционной компании Бернарда Мэдоффа. Он обвиняется в финансовом мошенничестве с использованием средств инвесторов, повлекшем убытки в размере 50 млрд долларов.

Руководство Комиссии по ценным бумагам и биржевой деятельности (SEC) США объявило о начале внутреннего расследования в связи с тем, что контролирующим органам было еще в 1999 году известно о деятельности создателя финансовой пирамиды Бернарда Мэдоффа. Это и есть пример глобальной коррупции в финансовой системе.

Многолетняя афера Мэдоффа беспрецедентна. Адвокаты многочисленных жертв его финансовых махинаций настаивают на созыве международного трибунала, который занялся бы всесторонним расследованием его злоупотреблений. По их мнению, география действий Мэдоффа настолько обширна, а количество пострадавших так велико, что необходимость в создании крупного судебного органа очевидна. Созданная Мэдоффом финансовая пирамида, стоившая 50 млрд долларов, затронула от 1 млн до 3 млн человек по всему миру. Интересы около 10 тыс. пострадавших физических и юридических лиц представляет международный альянс из 45 адвокатских фирм». А ведь Мэдофф далеко не единственный из крупных финансистов США, замешанных в криминале.

Так или иначе все крупные страны пытались защититься от кризиса. А что же Россия? Пытается ли она защититься от кризиса? По мнению В.С. Овчинского: «Это весьма проблематичный вопрос. Достаточно прочитать репортаж «Гордолыжный курорт» в «Коммерсанте» о том, как представители российской политической и бизнес-«элиты» отмечали новый кризисный год в Куршавеле, чтобы понять, что кризис — не в экономике, а в глубоком поражении всей социально-иммунной системы нашего общества.

Цинизм, соединенный с потерей чувства самосохранения, — это серьезный диагноз. Преодоление коррупции и теневой экономики как спусковых механизмов глобального кризиса зависит от того, какие идеологические, мировоззренческие принципы будут положены в основу такого преодоления». Автор далек от того, чтобы обвинять в нынешней российской коррупции «централизованный корпоративный этатизм», т.е. госкапитализм. Разве «радикальный либерализм российских реформ 90-х годов не породил невиданные масштабы коррупции и питающей ее организованной преступности?

Разве не при либеральных моделях российская экономика стала практически криминальной, а организованная преступность превратилась в форму социальной организации жизни?

Таким образом, сегодняшняя коррупция — это не порождение российского госкапитализма как такового. Да и госкапитализм в сравнении с Китаем у нас находится только в зачаточном состоянии. Пока на проявления коррупции продолжают действовать «успешно» вставленные механизмы радикально-либеральных реформ.

Автор настоящей работы с 1990 года говорил и говорит, что идеологическим документом построения криминального капитализма в России остается принятая в начале 90-х годов Верховным Советом РСФСР программа Явлинского «500 дней». Один из концептуальных тезисов этой программы заключался в том, что «легализация теневого капитала должна стать главным ресурсом развития экономики в России». Этот тезис выполнен на 100%.

Легализация теневого капитала и обеспечила нам ту коррупцию, которую мы сегодня имеем. С которой вошли в кризис.

Другое дело, что построение госкапитализма с либерально встроенными механизмами, не дающими на современном уровне вести цивилизованную борьбу с коррупцией, усиливает синергетический эффект (возрастание эффективности деятельности в результате интеграции, слияния отдельных частей в единую систему) коррумпирования и мафиизации российского общества».

«По мере того как разрастается кризис, появляются противоречивые сообщения о том, как на это реагируют структуры организованной преступности, или, если использовать обобщенный термин, мафия. Некоторые СМИ сообщали, что якобы мафия «осталась без работы», а в Японии члены якудзы чуть ли не получают пособие по безработице. Конечно, это из области желаемого. Жизнь показывает, что любые кризисы мафия использует себе во благо.

В январе 2009 года ООН сообщила, что, по данным исследований, проведенных ее экспертами, крупные кланы мафии ринулись в главные международные банки. Исследователь каморры — неаполитанской мафии — Роберт Савиано полагает, что банки «из-за кризиса рады любым деньгам, чтобы остаться на плаву». Неслучайно в «большинстве стран для блокировки кризиса помимо первоочередных экономических и финансовых мер усиливается борьба с организованной преступностью».

У экономических кризисов есть свои криминальные индикаторы, отражающиеся в криминальной статистике. Однако в РФ на рубеже ХХ–XXI веков эта статистика стала управляемой; в результате есть, например, две статистики убийств: ведомственная и медицинская (показатели последней выше и адекватнее). Без реальной картины преступности «обеспечить безопасность наших граждан в период кризиса будет невозможно».

Автор согласен с А. Серенко, который считает, что «именно российская организованная преступность (частью которой являются и коррумпированные бюрократические кланы) окажется в наибольшем выигрыше от нынешнего мирового кризиса и связанной с ним деиндустриализации региональных экономик. Бессилие официальных властей в решении социальных проблем, разрушение промышленного образа жизни для десятков тысяч молодых мужчин и их семей, актуализация архаических практик социального и политического поведения, доиндустриальных способов жизнеобеспечения неизбежно приведут к резкому повышению социальной роли криминально-мафиозных «семей», организованных преступных кланов. «Крестные отцы» этих «семей» (в том числе из высокопоставленных коррумпированных чиновников) получат возможность переключить на себя рычаги управления социально-политическими процессами во многих субъектах РФ». Утрата властью управленческих функций даже на региональном уровне может обернуться катастрофой. И не стоит успокаивать себя тем, что волна кризиса с 2010 года пошла на спад. Во-первых, это первая волна, вторая, по мнению специалистов, будет намного сильнее. Во-вторых, некоторые экономисты считают, что окончание первой волны — миф. Нет никакой первой волны, кризис продолжается.

(Тема не указана)   -   Мощный старик! Отец русской демократии! Совестливый режиссер. (Запись в блог)

Школьники   -   Боевые хомячки против режима Темнейшего. (Запись в блог)


7777777 пишет: На сайте   -   Собрание в Фармсервисе (Топик на форуме)

7777777 пишет:

На сайте приставов за ним на сегодня по этому долгу 9204220,82руб

Эринах пишет:

Михно кстати в больничке с инфарктом

Правильный ход с его стороны. Это классика.

а-а-а, скумбрия, понятно.   -   Сало и всякое разное жорево на обед и не только-3)))) (Запись в блог)

а-а-а, скумбрия, понятно.

ага, селёдка   -   Сало и всякое разное жорево на обед и не только-3)))) (Запись в блог)

ага, селёдка