О родо-племенных элитах XXI века 4 ноября 2012, Михаил Хазин
12.11.2012 - 00:32
Данный текст является предварительным и нуждается в серьезном обсуждении.
В биологии существует закон о том, что внутриутробное развитие плода повторяет развитие вида в целом. Так, у зародыша человека вначале формируются жабры – как у его далеких предков, а лишь потом из них формируются более современные с точки зрения эволюции части тела. Как это ни удивительно, социальная структура общества, в некотором смысле, повторяет этот закон.
Для того, чтобы показать эту аналогию, нужно сначала вычленить в нем «старые» и «новые» структуры. Мне кажется, что самой новой является собственно система социально-экономических отношений, которая, подчас, меняется буквально за несколько десятилетий. Можно посмотреть на русское общество в начале и середине ХХ века, можно – на советское общество 70-х годов и нынешнее, наконец, можно вспомнить о феномене «постмодерна», который, в общем, тоже построен в основном на систему отношений людей. И если экономика достаточно быстро меняется, то меняется за ней и структура общественных отношений.
А вот государство – структура куда более консервативная. И если внимательно посмотреть на его социальное устройство (то есть внутреннее взаимодействие людей, составляющих государственные структуры), то можно заметить, что оно носит абсолютно феодальный характер. Причем во всех странах. Система отношений там построена на взаимодействии «кланов», каждый из которого представляет собой феодальную пирамиду, в рамках которой каждый знает свои «вассалов» и «сюзерена». Отклонение от выполнения «феодальной присяги» - явление исключительное и почти всегда дорого стоит ослушнику.
При этом действует и правило «вассал моего вассала – не мой вассал», и попытки его нарушить тоже воспринимаются весьма болезненно. Так, основной конфликт Экономического управления Президента, в бытность мою в нем работы, с правительством, состоял в том, что политические назначенцы (вице-премьеры) искренне возмущались, что мы влезали во внутреннюю «кухню» деятельности правительства и вскрывали там разные безобразия. Требовали они при этом, чтобы оценивались только их личные результаты, причем – по итогам их личных бесед с сюзереном (Ельциным).
Отметим, что в нормальной ситуации, когда есть экономический рост, а социальное напряжение в общество низкое, эта феодальная сущность системы государственного управления сильно затушевывается разными межотраслевыми и межведомственными проектами. То, что внутри эти проекты представляют собой сложную договоренность феодальных кланов внешний наблюдатель просто не видит – но только до тех пор, пока все хорошо.
Как только наступает кризис, ситуация меняет критически. Я это хорошо видел этой весной и летом – когда каждому чиновнику предлагалось делом доказать, что он член именно своего клана и отказ от повторения «присяги» мог (и еще будет) дорого ему стоить. Но такая ситуация неминуемо разрушает любую хоть сколько-нибудь сложную систему проектирования – а значит, государство становится недееспособным и, к тому же, начинает резко тормозить деятельность значительно более сложно структурированного общества. Отметим, что в аналогичную ситуацию сейчас начинают входить «западная» государственные машины и очень интересно будет посмотреть, как это все будет выглядеть.
Но кроме государственной структуры, есть еще и более древняя – это государственная элита (которая с государственными структурами частично пересекается, но не полностью, где-то, как у нас и, вообще, на Востоке, больше, где-то – меньше). И вот здесь мы видим вообще феерическую картину! Дело в том, что элита, что Уганды или Новой Гвинеи, что США и Германии, построена даже не по феодальному, а по родо-племенному принципу!
Я как-то подробно описывал как действует такой механизм на примере попыток администрации Буша-мл. сместить главу ООН Кофи Анана, поэтому повторять не буду, но смысл всей этой конструкции понятен: при малейших угрозах элиты сплачиваются именно по признаку родства, близкого или дальнего, а вовсе не по каким-то там идейным или государственным соображениям. Соответственно, как только возникает угроза элите страны, она немедленно переходит уж к совсем древним способам взаимодействия, для которых даже феодальная система деятельности правительства является слишком сложной.
Мы уже неоднократно писали, что современный кризис неминуемо разрушит большую часть мировой финансовой (а значит – и всей вообще) элиты. Как следствие, она начинает требовать от правительств своих стран действий, смысл и содержание которых носит родоплеменной характер, те есть тянут их еще дальше назад. В результате, правительства лишаются даже той степени дееспособности, которая у них оставалась в рамках их понимания сложной структуры социально-экономического взаимодействия современного общества.
Как-то изменить ситуацию здесь, как понятно, невозможно – древние социальные механизмы куда более устойчивы, чем современные. А это значит, что импульс к упрощению структуры производства и социальных отношений, к уменьшению уровня разделения труда, будет поддержан не только в связи в развитием экономического кризиса, но и из-за усиливающегося кризиса социального. И не исключено, что эти механизмы будут посильнее, чем экономические.
Красный проект – это не данность, а творческая задача
Недавно на сайте «Однако» была опубликована статья Михаила Хазина «О родоплеменных элитах XXI века». Статья дискуссионная, о чем прямо говорит автор: «Данный текст является предварительным и нуждается в серьезном обсуждении». Я бы хотел высказать несколько соображений на эту тему.
Напомню, что в своей статье Хазин отмечает странный на первый взгляд факт: в условиях мирового кризиса сквозь «новейшие» социальные структуры начинают проявляться и прорастать структуры, казалось бы, давно отживших и архаичных социумов. «Элита, что Уганды или Новой Гвинеи, что США и Германии, построена даже не по феодальному, а по родоплеменному принципу! …Как только возникает угроза элите страны, она немедленно переходит уж к совсем древним способам взаимодействия», – констатирует Хазин.
Можно двояко относиться к этому факту – можно воспринимать его как аномалию, а можно как норму. Хазин склоняется к тому, что это нормально. «Древние социальные механизмы куда более устойчивы, чем современные. И не исключено, что эти механизмы будут посильнее экономических».
Однако, принимая факт появления архаического в XXI веке как норму, мы, во-первых, отвергаем господствавший в эпоху модерна тезис, согласно которому человечество прогрессирует от низших форм к высшим, от варварства к цивилизации (пример такой трактовки истории мы находим у того же Маркса в его учении об исторических формациях). И, во-вторых, утверждаем противоположный тезис, согласно которому в обществе имеет место быть константная структура, которая не подвержена влиянию исторического времени. В первом случае история понимается как «горизонтальный» процесс движения во времени, в ходе которого «первобытнообщинные» формы остаются в прошлом. Во втором случае история – это «вертикальный» процесс актуализации константного и вневременного во временном, существенного в случайном, архаического в современном.
Напомню, что отцом структурного (в противоположность прогрессистскому) понимания общества является Питирим Сорокин. Понимание истории, вытекающее из принципов структурной социологии, означает, что в каждый момент времени общество решает одну и ту же задачу – реализации архаического в современном. Или не решает и тогда оно погибает.
Совершенно очевидно, что в данном случае мы концептуально делаем шаг в сторону тех социологов, которые полагают, что главная цель любого общества – реализовать архаическое в современном. Т.е. исторически реализовать свою полноту, обрести себя, воплотить свой замысел, который вынашивается и реализуется от отцов к детям. В чем, собственно, и заключается смысл истории.
Запад выбрал путь убийства архаики. Архаическое в современных западных обществах существенно деградировало и истощено. Что и предопределяет возможность срыва западной истории. Запад положил колоссальные усилия на борьбу со своим архаическим, закатав его под асфальт. И в период кризиса архаическое здесь неизбежно проявляется, но в уродливой, рудиментарной, лишенной целостности и смысла форме. Спасительным смыслам, способным объединить западные общества перед угрозой кризиса, взяться неоткуда. Кстати, в других статьях Хазина мелькала справедливая мысль, что это не локальный, а эпохальный кризис Запада. Кризис – это расплата за модернизм, за издевательство над архаическим.
В последнее время Михаил Хазин часто пишет о том, что в условиях мирового кризиса возрастает спрос на Красный проект. К сожалению, при этом не проясняя, каким образом Красный проект вписывается в соотношение: «архаическое – современное». Между тем, спрос западных элит на «родоплеменное» и спрос антиэлит на «красное» – это, на мой взгляд, явления одного и того же порядка. И тогда вопрос стоит ребром: если Красный проект – это чисто модернистский продукт, значит, он обречен, каким бы спросом он при этом не пользовался. Если же он уходит корнями в архаику, значит, у него есть будущее.
Впрочем, прояснение связи «красного» и архаического, «красного» и «белого» – это, как мне кажется, на сегодняшний день не столько западный, сколько русский вопрос. Возможно, самый главный. С тех пор, как русская история ХХ века уперлась в Маркса, «белые» и «красные» ходят у нас врозь. Именно Маркс не позволяет нашим «белым» осознать, насколько они «красные», и наоборот. Задача в том, чтобы разглядеть сквозь модернистский пафос марксизма его «красное» архаическое ядро. Лучшим и, пожалуй, неопровержимым доказательством того, что марксизм в своей скрытой сути – это поворот к архаике, является Гегель. Гегель – это последняя фундаментальная попытка Запада повернуться лицом к архаике. А Маркс, как известно, гегельянец.
Именно Гегель вскрыл тайный механизм уничтожения архаики, встроенный в западную историю. Он видит его в модернистском конструкте сознания, отражения, рассудка. Да, сознание отражает бытие, но не так, как мы это себе представляем. По Гегелю отражение – это не просто копирование. В своем исходном движении сознание не копирует, а отражает мир в том смысле, как это делает обороняющаяся сторона на войне. Отразить для него – значит, отбросить, выставить вовне, не пустить в себя, сделать чуждым. Отражению, отбрасыванию подлежит все, включая субстанциальное, т.е. то, откуда родом сам субъект. Тем самым модернистский субъект вынесен на несуществующую высоту, с которой он судит о мире, подвергает мир отрицанию и нигилистической обработке. Это по Гегелю главный пункт, на котором свернулся Запад. Первым отражением Запад отрицает мир, коверкает его, лишает его всякой субстанциальности, жизни, духовной глубины, а потом этот опустошенный мир отражает вторым зеркальным отражением и признает этот уродливый конструкт объективной реальностью.
Но сколько бы мы ни отражали эту изуродованную реальность, прошедшую через мясорубку отрицания, мы ни на йоту не приблизимся к истине. Истина по Гегелю – это превращение субстанции в субъект. Субстанция – это колыбель субъекта, то, откуда он родом. И это то, что зарвавшийся субъект выбросил сегодня вовне и с чем оперирует, как с мертвым предметом, средством, орудием. Между тем как задача заключается в том, чтобы субъект превратить в средство и орудие субстанции. Истина – это не утрамбовывание, а развертывание всех потенций, скрытых в субстанции, в архаических началах общества.
Мыслит только субъект, погруженный в субстанцию. Вне субстанции по Гегелю имеет место не мышление, а рассудочное комбинирование представлений – изъятых из субстанции фрагментов реальности. Рассудок и представление – ругательные слова в устах Гегеля. И Хайдеггер недалеко уходит от Гегеля, когда утверждает, что современному западному человечеству присуще бегство от бытия и забвение мышления.
Маркс под влиянием Гегеля прямо апеллирует к архаике, когда говорит о том, откуда в его мозгах пробилась идея коммунизма. Иными словами, для Маркса коммунизм не является исключительно новоевропейским конструктом, наподобие идеи автономного индивида, идеи гражданского общества и т.п. Маркс говорит о «первобытном коммунизме», как об истоке пробуждения коммунистических идей в эпоху модерна. Однако при всем при этом, в отличие от Гегеля, архаика для Маркса не является высшим законом. Он подходит к ней избирательно, заимствуя из эпохи премодерна исключительно то, что согласуется с его коммунистически-модернистским проектом. Маркс самочинно корректирует архаику, смотря на нее глазами современного западного субъекта, прошедшего длительный путь нигилизма. Нигилизм замутняет ему восприятие – наглядным свидетельством этого является атеизм Маркса и всего западного марксизма.
И не менее ограниченно и уродливо воспринимает архаику германский национал-социализм в той трактовке, которая приобрела характер господствующей идеологии в нацистской Германии.
Марксизм, фашизм, выплеск родоплеменного сознания у современных западных элит, о котором пишет Михаил Хазин, – все это однобокие и зачастую уродливые попытки вернуться к собственной архаике в условиях, когда сконструированные Западом искусственные, т.е. лишенные субстанциального содержания, социальные модели приходят к своему исчерпанию, обнаруживая свою нежизнеспособность.
Коротко о русском восприятии марксизма. Можно сказать, что адекватным восприятием Маркса явилось бы возвращение русской мысли к своим историческим корням, к собственной архаике. У Маркса этот поворот носит частичный и фрагментарный характер. Но универсальная и всечеловеческая суть марксизма именно в попытке такого поворота, в его идее, а не в его локальной, узкоевропейской трактовке, которой он нагружен на 90 процентов. Беда русского марксизма в том, что он принял Маркса целиком, не сумев отделить зерна от плевел. Русская архаика, хотя и пробивалась через марксизм, но чаще в бессознательной форме. Исторически марксизм запер русскую архаику в подполье, в то время как истинный пафос марксизма в том, чтобы раскрыть ее. Сегодня пришла пора осуществить эту задачу в полной мере.
Но чтобы приступить к ее решению, для начала надо перестать говорить о Красном проекте как о чем-то законченном и решенном. Одно из двух – или Красный проект есть чисто модернистский конструкт, в котором нет ничего субстанциального. Или этот проект прорастает из архаики, и только в этом случае он может претендовать на статус Русского проекта, в котором есть место и русским левым, и русским имперским националистам. Последнее означает, что Красный проект – это не данность, не готовая формула, которую можно положить в карман, вычитав ее у классиков марксизма, а творческая задача.
Андрей Шишков
-0
