Г.Данелия - "Тостуемый пьет до дна"

Еще три избранные главы. Остальное - ищите сами, если заинтересовались.

ВОЛОДИН

Володин был ленинградец. В Москве он останавливался у сестры своей жены. Когда мы первый раз ехали со студии на моей машине, я спросил:
– Тебе куда?
– А ты как едешь?
– По Калининскому проспекту.
– Замечательно, это мне как раз по пути.
На Калининском я спросил:
– А здесь куда?
– Никуда. Останови, отсюда мне два шага.
Как то, когда уже закончилась картина, мне позвонила сестра его жены и сказала, что Саша просил ее занести мне журнал, в котором напечатали наш сценарий. Но она себя чувствует неважно и, может быть, я кого нибудь пришлю, чтобы забрать его. Я сказал, что заеду сам, и спросил, где она живет. Она сказала, что в Малом Тишинском. (Это довольно таки далеко от того места, где Володин выходил.)
– А Саша останавливал всегда машину на Калининском проспекте, говорил, что ему оттуда два шага, – сказал я.
– Очевидно, это было вам по пути, и он не хотел, чтобы вы из за него делали крюк, – сказала она.
И так во всем. Саша Володин был самым деликатным человеком из всех, с кем мне довелось общаться.
Володина призвали в армию в сороковом году, еще до войны. Тогда же вышел приказ министра обороны, разрешающий командирам в случае неподчинения расстреливать подчиненных на месте. Был такой случай. Саша шел на свидание. По дороге встретил командира. Тот велел ему вернуться. Саша сказал, что у него увольнительная. Командир повторил приказ. Саша объяснил, что у него свидание. Командир достал наган:
– Приказываю.
– Не могу, меня девушка ждет.
– Буду стрелять.
– Стреляйте, – сказал Саша и пошел.
– Иду, ноги подгибаются, между лопаток щекотно, – рассказывал он. – Страшно! Но знаю, если не пойду, Фриду никогда больше не увижу. Я до этого ее только один раз видел и где она живет – не знал.
Командир не выстрелил.
Провоевал Саша с первого дня до последнего. Был два раза ранен. Когда вернулся, они с Фридой поженились. Она ждала его.
(О войне Саша никогда не рассказывал.)
В семидесятых годах, когда «лица еврейской национальности» получили возможность уехать из СССР, уехал и сын Володина. А Саша, сколько его ни уговаривали, остался и до конца своих дней жил в Ленинграде.
(Хотя отношение к нему советской власти было, мягко говоря, отвратительное.)
Как то я провожал его в Ленинград. На вокзале он подарил мне книжечку своих стихов, которые сам напечатал на машинке и сам переплел.
– Полистай, если время будет.
Поезд тронулся. Я пошел. Слышу:
– Гия!
Оглянулся.
В дверях вагона стоял Саша.
– Я тебе дал неправленый экземпляр! – крикнул он. – На одиннадцатой странице должно быть не «чужая», а «родная»! Исправь!
– А кто – родная? Кто родная, Саша?!
Он что то крикнул, но уже не было слышно.
Утром пришла срочная телеграмма: «Гия, на одиннадцатой странице не „страна чужая“, а „страна родная“. Исправь! Для меня это важно».

Меня ошибочно любили
Златые женщины твои.
Меня случайно не убили
Враги твои – враги мои.

Но говорят, меня позоря.
Твои начальственные лбы,
Что выносить не надо сора,
Пойми, мол, из чужой избы.

Друзей безмолвно провожаю
И осуждать их не берусь.
Страна моя, страна родная,
А я с тобою остаюсь.

Твоих успехов череда
Не для меня, не для меня.
А для меня твоя война,
А для меня твоя беда.

Саше было важно, чтобы в тексте было, что Россия для него страна родная....

ГОСПРЕМИЯ

«Осенний марафон» получил Госпремию РСФСР. Всех, кто получил, пригласили в Дом Совета Министров РСФСР на прием.
Пришли. Мраморные белые стены, хрустальные люстры, высокие потолки, светло и все блестит. Вручили нам медали, мы сказали благодарные речи, и все перешли в банкетный зал, где был накрыт стол человек на триста. До этого я был на банкете в Кремле. Но этот банкет был классом повыше – осетры, поросята с яблоками, икра в бочонках. Я положил пригласительный билет и коробку от медали рядом с Неёловой и пошел мыть руки. Вышел из зала. Красота! Ковровые красные дорожки. Неподалеку стоит майор в новенькой форме и доброжелательно улыбается.
Я его спросил:
– Простите, а где…
Он не дал мне договорить и сказал:
– Пойдете до конца и там направо.
Дошел до конца. Направо около лифтов стоял капитан.
– Простите…
Он сказал:
– Вам сюда.
И нажал кнопку лифта. Дверцы раскрылись. Я вошел в лифт, капитан вместе со мной. Мы спустились на первый этаж, в вестибюль. Там, возле гардероба, стоял лейтенант. Капитан сказал:
– Займитесь товарищем.
– Слушаюсь,
Лейтенант отдал честь и проводил меня на улицу. Там, возле подъезда, пожал мне руку, сказал, что поздравляет с высокой наградой, и ушел. Осталась только охрана в дверях. Спрашиваю их:
– Ребята, а где здесь туалет?
Они показываю внутрь:
– Там.
Я хотел пойти обратно, но они меня вежливо остановили.
– Будьте добры, ваш пригласительный билет.
– Я его там оставил, на стуле. Вот мое удостоверение. Я кинорежиссер, премию получал, – и достал свое мосфильмовское удостоверение.
– Извините, – посмотрели в удостоверение, – Георгий Николаевич, но без пригласительного мы не имеем права пропустить. А так – поздравляем. Желаем дальнейших успехов.
– Спасибо, – сказал я и поехал домой.
Хорошо еще, что медаль лауреата премии братьев Васильевых я успел нацепить.

АЙНЕ КЛЯЙНЕ ДАНЕЛИАДА

Знаменитый скрипач Гидон Кремер попросил Канчели написать пьесу для симфонического оркестра по мотивам музыки «Кин дза дза» и «Слезы капали». Гия написал. И поскольку ее впервые исполнили в Германии, назвал «Айне кляйне Данелиада». И написал ее так, что по музыке оркестранты во время исполнения несколько раз должны пропеть «Ку». (Что оркестранты делают с большим удовольствием.) На эту музыку поставили в Вене и балет. Там это «Ку» уже поет женский хор. Балет я не видел, но как эту пьесу исполняет Кремер – слышал. Когда его оркестр приехал в Москву выступать в консерватории, Гидон пригласил меня на репетицию (Канчели в Москве не было) и спросил, есть ли у меня какие замечания. Замечаний у меня не было. Но я сказал, что не возражаю, если они вспомнят, что у слов есть авторы. И на концерте серьезная женщина объявила:
– Айне кляйне Данелиада! Музыка Гии Канчели. Слова Георгия Данелия. (Про Габриадзе она забыла объявить.)
Гидон указал на меня дирижерской палочкой, я встал и поклонился – скромно и как бы нехотя (этому я научился у Гии Канчели на его симфониях). Раздались аплодисменты. Пьеса прошла с успехом. Гром аплодисментов. Гидон снова показал на меня палочкой. И я опять скромно и нехотя кланялся. А потом в фойе меня окружили восторженные любители музыки, и я раздавал автографы. Много! Писал: «Желаю счастья! Ку!», «Желаю счастья! Ку!»
А какой то юноша крикнул:
– Величайшему композитору двадцатого века Канчели: «Ура!»
И все его поддержали.
Я понял, что меня чествуют, потому что думают, что я Канчели, и ушел домой в плохом настроении.