Г.Данелия - "Тостуемый пьет до дна"

ЛЮБОВЬ

Я был молод и был влюблен. Она тоже. Звала она меня «Гий», потому что считала, что «Гия» это женское имя. Мы каждый день встречались, ходили в кино или гуляли по улицам. Была зима, но на танцы или куда нибудь еще мы пойти не могли: отец у Вали был строгий и запирал ее платья (их было два). И снять пальто Валя не могла, под пальто у Вали были только лифчик и трусики. Но целоваться в подъезде это нам не мешало, чем мы и занимались.
Пришел я со свидания домой – у нас гости, сидят, ужинают. Поздоровался.
– Пойди в зеркало посмотрись, – сказал мне отец.
Пошел в ванную, увидел себя в зеркале. «Кошмар на цыпочках!» Весь в помаде! (Платья под пальто у Вали не было, но губы она красила.) Умылся. Идти в столовую неудобно, но с утра не ел, а там пирожки! Взял на кухне табуретку, гости потеснились, и я сел. Сижу, ни на кого не смотрю. Мама налила мне бульон, дала пирожок и шепнула:
– Успокойся, никто ничего не заметил.
Ем.
– Шкет, – тихо позвал отец и показал на свою щеку около уха: – Осталось.
Я понял, достал платок, потер щеку и вижу: в бульоне плавает бумажный пакетик, на нем написано черным по белому «презерватив». Пока никто не заметил, быстро подцепил его ложкой и отправил в рот.
– Гия, – обратилась ко мне подруга мамы Катя Левина, – вы «Кубанские казаки» смотрели?
Я кивнул. Хотел встать и уйти, но она спросила:
– И как вам?
Фильм мне понравился, но рот открыть я не мог и поэтому пожал плечами.
– Вот видите, никому этот фильм не нравится, – обратилась она к художнику Владимиру Каплуновскому, – и Гие не понравился.
– Почему не понравился? – строго спросил меня Каплуновский, друг Пырьева.
Я снова пожал плечами.
– Нет, ты конкретно скажи: почему?
– Скажите ему, Гия. Скажите. А то он утверждает, что это шедевр, – сказала Катя.
«Что делать? Ответить не могу, и уйти нельзя».
Я смахнул локтем салфетку со стола, нагнулся за ней, под столом выплюнул презерватив, выпрямился, сказал:
– Песня там очень хорошая! Ее весь Советский Союз поет!
И загнал ногой презерватив подальше под стол.

ДАЛИ СВЕТЛЫЕ

– Пошли в лес, – позвал Гурам.
– Не хочу.
– В войну будем играть. Я буду – Георгий Саакадзе, а ты – Шах Аббас, и мы будем рубиться на саблях.
– Не хочу.
– Хорошо! Ты будешь Георгий Саакадзе, а я буду Шах Аббас. Ты будешь меня побеждать, а я буду тебя молить: благородный витязь, пощади, витязь, пощади! Пошли!
– Не хочу.
– Хорошо, тогда давай ты будешь Чапаев, а я белая сволочь. Ты будешь меня настигать и булатной шашкой отсекать мне голову, а я буду кричать: «Пощади, витязь! Пощади!» Пошли!
– Не пойду. Дождик был, там мокро.
– Пошли! Как брата прошу! Я какать хочу, а одному в лесу страшно!
Было это в тридцать пятом году, в Кикетах – дачном поселке под Тбилиси. Мне было пять, а Гураму Асатиани шесть лет. (Впоследствии Гурам Асатиани стал литературным критиком.)
За всю мою длинную жизнь это был единственный случай, когда тот, кто звал меня в дали светлые, в итоге все таки сознался, чего он хотел на самом деле.

Продолжение следует...