Соловей мой, звоночек детский, дитя-канарейка

Соловей мой, звоночек детский, дитя-канарейка.
...На Иранском нагорье, где-то между Кабулом и Кандагаром
В пыльном кишлаке спит восьмилетняя хазарейка,
Самая смуглая, самая смелая девочка Гара.

Гаре снится верблюд, на котором она плывёт.
И что каждый встреченный камышовый кот не пуглив, игрив.
А вдали начинает виднеться город, уже вот-вот
Вплывёт она в пыльный, людской-людской Мазари-Шариф.

Там есть лавочки сахарных ват, там пуштуны с ножами,
Там прекрасные девы свои облачают фигурки
В расписные, расшитые шелковой нитью пинджаби,
Что прячут они под черствою серою буркой.

Гара вскакивает в предрассветную серую тень.
Обувает пару гуманитарных своих кроссовок.
У неё впереди с ними долгий, жаркий, тяжелый день
Под справедливым палящим солнцем афганских сопок.

А отец...Что отец? Он угрюмый седой вдовец,
Пять детей схоронил, костенея в левой руке да утратив речь.
Счастье здесь измеряется в штуках каракулевых овец.
У отца их восемь и дело Гары - пасти их, стричь
Да от шакалов горных еще беречь.

Улыбка и к вечеру не покидает девичьих скул.
Хоть и ноги её черны, в пыли голова,
Гара молится каждый вечер под горный гул,
Сухими губами очерчивая слова:
"Милый Аллах, мне не ведомо почему
Ты дал мне и крышу над головой, и отца, и сил.
И даже овец наших не скосил в том году под чуму.
И не высушил наших слив, и сберёг кизил.
И из всех девчонок едва ли я не счастливей всех.
И едва ли владенья твои мне дано обойти ногами.
Милый Аллах, спасибо за день, за смех,
За отца и за скупщиков шерсти по сто пятьдесят афгани.
Я обласкана этой Любовью Твоей сполна.
Этой щедростью, этой горной твоей водицей".

Гара в саманной комнатке спит одна.
Ничего эта девочка никогда уже не убоится.