«Победить море»: первая книга ангарчанина, которую нужно прочитать!
Обложка книги «Победить море»
В Москве вышла в свет первая книга молодого ангарского писателя Игоря КОРНИЕНКО «ПОБЕДИТЬ МОРЕ».
Это истории, которые работают с вами.
Психологически точно выверенная, оригинальная, местами остросюжетная экспрессивная проза. В одном названии уже скрыт смысл, тайный шифр: «Жаркое из Феникса», «Любовь с привкусом сала», «Ангел учится держать ложку», «Таблетка от греха», «Памятник Гитлеру»…
Его герои – это мы с вами. Это школьный друг, старушка - соседка по лестничной площадке, коллега-пьяница с работы… Это мы!
Зона писательских интересов Игоря Корниенко: выживание российского человека в экстремальных условиях. Выживание вопреки всему!
Рассказы – следы. Следы в нас. Внутри. В душе… А иногда – царапины на сердце, которые заставляют думать. Прочитав такие рассказы, вы наверняка обернетесь и посмотрите на мир, на себя чуточку по-другому. Другими глазами
Об авторе:
Лауреат городской конференции «Молодость. Творчество. Современность» в номинации литература (проза, драматургия). Координатор литературного проекта «Дебют плюс».
Обладатель национальной премии России «Золотое перо Руси». Лауреат
всероссийской премии имени В.П.Астафьева в номинации «Проза». Участник всероссийского семинара молодых литераторов «Очарованные словом» (Красноярск). Участник Форумов молодых писателей России (2004-2011г.г). Стипендиат министерства культуры Российской Федерации 2006 (проза) и 2007 (драматургия) г.г. Обладатель специального приза жюри, международного драматургического конкурса «Премьера 2010» за пьесу «Памятник Гитлеру».
О книге:
«Автор совершенно профессиональный писатель, владеет словом, сюжетом, умеет рассказывать истории, читать его – удовольствие»
(Анатолий Кучаткин)
«Игорь Корниенко – яркий писатель, со своей интуицией, с тем взглядом на мир, который сегодня не так часто встречается. Это милосердный взгляд. Игорь пишет свои горькие часто рассказы, не упрекая, не придавливая человека – ему как раз интересен тот человек, который сквозь «асфальт» трудной жизни и «успехов цивилизации» будет все равно прорастать»
(Капитолина Кокшенева)
Заказать книгу с автографом можно по телефону: 89149119242
Почём опиум для народа?
Stalevar, где зоказывать?
Stalevar,зопиши мне один штук
тайный шифр: «Жаркое из Феникса», «Любовь с привкусом сала», «Ангел учится держать ложку», «Таблетка от греха», «Памятник Гитлеру»…
отпишитесь кто прочтет, что таит сам сюжет интересно, без доставки книга где-нибудь есть?
Его герои – это мы с вами. Это школьный друг, старушка - соседка по лестничной площадке, коллега-пьяница с работы… Это мы
я бы не стал так обобщать ))) "МЫ"...
-0
Masha=), давай я дам может
проходил мимо
отпишитесь кто прочтет, что таит сам сюжет интересно
читай сам 
ПАМЯТНИК ГИТЛЕРУ
«Произошло чудо: вы нашли меня
среди многих миллионов людей…»
(Из речи Адольфа Гитлера на съезде
НСДАП в сентябре 1936 года)
Мы все памятники друг друга.
И.К.
Мать Глеба, Надежда Владимировна, не любила ходить в школу к сыну. Не потому, что боялась услышать что-то ужасное о своем мальчике, нет, просто ей нечего было надеть. Если только красный плащ с беретом осенью да белую кофточку с люрексом и серой расклешенной юбкой – весной. Жили они неважно, даже хуже. Перебивались с копейки на копейку, кое-как пытаясь дотянуть Глеба и младшего Семена до совершеннолетия. А там - пускай сами себе на одёжку и пропитание зарабатывают.
Отца мальчиков, Николая, после второго инсульта парализовало, и ему была начислена нищенская пенсия в тысячу рэ. Надежда работала продавцом в магазине и получала чуть больше двух тысяч.
Глеб учился в девятом классе, Семен в шестом. Младший учился неважно, скакал с четверок на двойки, Глеб же был отличником, победителем многих олимпиад и любимчиком учителей.
Поэтому, когда старший в конце февраля показал матери дневник, и Надежда Владимировна впервые за все учебные годы Глеба увидела запись красной пастой на всю страницу, то нисколько не взволновалась. Больше её напугало одно: в чем она пойдет к классному руководителю? На улице холод за двадцать, а у неё еще с юности полушубок, который подарила тетка, когда Надежда выходила замуж, да тоненький шарф на голову. Стыдно как-то, неудобно. Думала она прикупить себе обновку, но все руки никак не доходили – то задолженность за газ, то у Семки сапоги износились.
В общем, в школу Надежда пошла в драповом пальто, которое «заняла» у соседки.
- Войдите, - услышала женщина в ответ на стук в дверь с номером 12.
- Здравствуйте…
Надежда села напротив пожилой седоволосой женщины. Это была Валентина Абрамовна, классный руководитель Глеба с четвертого класса.
- Надежда Владимировна, вы читали сочинение Глеба?
- Какое сочинение? – почему-то испугалась Надежда.
- «Готов ли я пожертвовать всем ради воплощения в жизнь своей мечты».
- Нет.
- Вы помогаете ему делать уроки?
- Нет.
- Скажите, вам известна заветная мечта сына? Кем он хочет стать?
- Нет. Знаете, Глеб в отличие от Семена всегда все держит в себе, он молчалив, не строит грандиозных планов…
Здесь учительница странно хмыкнула.
- По крайней мере он не делится ими со мной. А что случилось?
- У вас, извините, есть родственники в Германии? Или знакомые немцы?
- Нет, - усмехнулась женщина.
- Ваш дед, то есть отец, погиб в Великую Отечественную?
- Не мой, мужа.
- Взгляните, я обвела это красным.
Мать взяла протянутую ей тетрадь домашних сочинений сына. Красным было подчеркнуто следующее: «Моя мечта, которую я уже начал воплощать в жизнь, - это создать памятник Гитлеру. Да, да, вы не ослышались, тому самому Адольфу Гитлеру. Спросите, имеет ли моя мечта какую-нибудь политическую или религиозную подоплеку? Отвечу: у каждого своя мечта, и никого не должна интересовать подоплека мечты, её суть, скелет… Мечта – это нечто, дающее стимул к жизни. Это центр, к которому стремимся всю жизнь. Это конец, идейный, быть может… А может, это своеобразный рай? И при чем здесь суть мечты?! Я не любитель политики. Не верю я и в Бога. В воплощении своей мечты я не вижу ничего ужасного, противоестественного… Это мой выбор, мое желание проявить себя. Это моя мечта, какая б она не была. Выплеснув её, оживив, я обрету себя, свое я – до сего момента не востребованное целиком, не открытое. Ведь смысл жизни – обрести самого себя. Памятник Гитлеру откроет глаза на новую сторону жизни. На новое мировоззрение. Эта скульптура поможет увидеть другой мир, других людей, другую философию, другую истину».
Надежда оторвала взгляд от аккуратного, почти каллиграфического почерка сына и посмотрела в белые глаза учительницы. В глазах был упрек.
- Это написал Глеб?
- Да, Глеб, как это ни странно. Я не стала выносить это на педсовет, но вы должны меня понять: я взволнована. И если, если Глеб действительно начал лепить или строить – не знаю, как он это делает – этот чудовищный монумент, я… я вынуждена буду обратиться за помощью.
- Вы…
- Может, ему не помешало бы поговорить с психиатром?
- Я даже не знаю, я не ожидала, честно говоря, такого. Глеб никогда даже не заикался, он и о дедушке-то толком не расспрашивал.
- Отнюдь, у меня, скажу я вам, он реально интересовался еврейским вопросом, - громко сказала Валентина Абрамовна и тяжело выдохнула. – А кое-кто рассказал мне, что Глеб называет себя юдофил. Он признавался друзьям, что любит евреев – Бродского читает, еще кого-то, говорит, что все мы евреи, но не каждый об этом знает. Может, это он мне как-то хочет высказать свое несогласие с какими-то моими утверждениями, я даже не знаю?
- Нет-нет, Глеб не мстителен – и такое… Нет. Я поговорю с ним сегодня. Уверена, все наладится, вот увидите.
- Хотелось бы.
- Обещаю.
- А какие у Глеба отношения с отцом?
- Самые что ни на есть дружеские.
- Может, лучше поговорить отцу?
Надежда задумалась:
- Мы поговорим с ним.
- И еще, разузнайте у него про памятник – где он начал его возводить, если, конечно, начал?
- Конечно.
- Глеб изучает французский? – почему-то спросила учительница, хотя в третьей четверти сама просила «француженку» Эльвиру Гасановну не портить оценки Глебу и исправить «четверку» на «пятерку».
- Французский, а что?
- Хорошо, не немецкий, - выдавила Валентина Абрамовна. – Повлияйте на него. Он хороший мальчик, и будет очень жестоко и несправедливо, если он так плохо кончит.
Старшего сына дома не было. Весь вечер Надежда была, как не своя, ходила из комнаты в комнату, накричала на младшего, забыла покормить мужа. Николаю она решила пока ничего не рассказывать – вдруг что случится. Да и не верилось как-то в то, что Глеб на такое способен.
- Предать деда! – закричала она с порога.
Глеб разувался.
- Не разувайся, пойдем поговорим на улицу, - тише сказала мать.
Смеркалось. Глебу нравилось это время суток – оно было похоже на его внутреннее состояние: сумерки, говорят, это трещина между мирами. Его мир всегда шел вразрез с миром этим. Вот и сейчас он смотрит, как его дыхание, покинув границу губ, превращается в пар. Переход из одного мира в другой – изменяясь, приобретая новую форму, новое…
- Ты слушаешь меня?
Худощавый длинноволосый юноша с большими темными глазами посмотрел на мать.
- Слушаю.
Он никогда не врал матери, никогда не обижал, а сейчас ему вдруг захотелось ей нагрубить, сделать больно. Сколько можно прощать? Но… Нет, нет и нет. И вот он смотрит в глаза готовой вот-вот расплакаться матери, и его губы сами произносят:
- Я пошутил.
- Ты пошутил?!
Он знал, что эти слова ее успокоят. Знал.
- Да, мама, это была шутка.
- Ничего себе шутка! Кто же так шутит? Твой дед погиб в Отечественную, всю войну прошел от Кавказа почти до Берлина – вон наград сколько! Бабка твоя, царство ей небесное, всю войну на фронте бойцов спасала – медичкой была. Мы под фашистами не прогнулись, загнобили Германию, победили. А ты памятник решил ваять, и кому – Гитлеру! Даже если это и шутка, то тупая шутка, жестокая. Тебя же и из школы за такое могут выгнать.
- Это была шутка, - тверже, уже без улыбки произнес Глеб. – Я виноват. Если хочешь, сейчас же пойду к Валентине Абрамовне домой и извинюсь.
- И возьмешь и перепишешь сочинение.
- Да, возьму и перепишу сочинение.
- Шутка, надо же! Может, тебе действительно с психиатром поговорить?
- А что, идея.
- Что?
- Я говорю, почему бы и нет, вдруг и правда – ку-ку.
Женщина от такого ответа растерялась:
- Как это «ку-ку»?
- Ну ты же сама сказала: «может, действительно…». Это ведь тебе класснуха посоветовала?
- Да ну тебя, скажешь тоже.
- Ладно, я пойду.
- Куда?
- Доделывать памятник, - улыбнулся мальчик и сам не сразу понял, что обожгло его левую щеку.
- Только попробуй.
Сочинение на тему «Готов ли я пожертвовать всем ради воплощения в жизнь своей мечты» Валентина Абрамовна не отдала Глебу ни вечером, ни назавтра, ни через неделю. Сначала его прочитала историчка, потом географ, затем завуч по воспитательной части, следом директор. Глеба вызвали «на ковер» в кабинет директора. Но из-за того, что собрались все учителя, школьный психолог и даже невропатолог из местной поликлиники, совет пришлось перенести в спортзал. Глеб сам помогал расставлять стулья и все время думал, что сделает после «экзекуции».
К Глебу впервые за девять лет обращались на «вы».
- Вы понимаете, молодой человек, что этим сочинением, этой мечтой, вы оскорбили память миллионов погибших, память отцов и матерей, отдавших свои жизни за ваше, да-да, именно ваше будущее? Вы наплевали на ныне живущих ветеранов. Вы кощунствуете. Вы злобны. Это идет не от доброго сердца. Помните: никто не забыт, и ничто не забыто. А вы, молодой человек, забыли. Вы предатель. Надо же, додумались – памятник Гитлеру. Врагу народов, злодею всех времен. Паразиту, монстру, антихристу. Почему бы вам не продолжить и не возвести памятник Чингисхану или Нерону, а Чикатило – чем плох ростовский убийца? Джеку-потрошителю?.. Вы, я вижу, не раскаиваетесь в так называемой шутке? Смеется тот, кто смеется последним. Взгляните, он даже не дрогнет, не всхлипнет… Жестокий молодой человек, эдакое продолжение самого… Бесплатное приложение… Ваша пощечина цивилизованному обществу удалась, молодой человек, теперь впору этому обществу ответить вам тем же… Вы сожалеете о содеянном, нет? Замечательно. Что? Попросили переписать? И что бы сейчас сотворила ваша фантазия, ваш внутренний мир? Какое на этот раз небожество, а?.. Вы аморальный, ограниченный, дезорганизованный молодой человек. Профанатор. Моральный урод. Дегенерат… Шутка? Вас этому родители научили, или сами до этого додумались? Как, вы думаете, отреагировал бы ваш дед, ветеран войны? Да он сейчас, наверное, в гробу перевернулся… Вы должны быть наказаны. Какое наказание вы выберете себе сами?
И Глеб ответил:
- Расстрел.
Потом встал и молча вышел из спортзала. Эхо собственного приговора еще долго блуждало между канатами и турниками.
Мать не пошла на совет, хотя и была приглашена, потому что ей снова нечего было надеть. А соседка, как на грех, замочила драповое пальто.
Она ждала сына у двери с ремнем, как это было ни странно для неё самой, и уже решила, что отправит старшего в ПТУ: «туда деньги не нужны», и пусть отныне сам зарабатывает себе на одежду и всё такое.
Мальчик домой не пришел. Ремень вернулся в шкаф. Надежда рассказала все мужу. Николай молчал.
- Ты тоже, как и мне, ему ничего не скажешь?
- Поздно уже что-то говорить.
- А я его ремнем.
- Я сказал, Надя, поздно это уже.
- Что значит поздно?! Что значит поздно?! Это наш сын. И я, я не позволю ему сломать свою жизнь. Он еще молодой, еще ничего не поздно.
- А почему сломать? Может, наоборот, это мы, это та – теперь уже прошлая его жизнь его и ломала. Он поборол её… Он борется… Поэтому не смей, слышишь? Придет, пусть поест и ложится спать. Пускай все идет, как идет. Пускай он решает сам, что для него правильно, а что нет. Если он хочет так шутить, пускай шутит. А если это не шутка… что ж, ему жить. Мы здесь уже не…
- Заткнись, - завизжала женщина, - заткнись! Если бы у него был здоровый отец с крепким кулаком, ничего бы этого не было.
- Ага, я виноват, согласен.
Они не доспорили, хлопнула входная дверь.
- Пришел, - тихо произнесла женщина и встала.
Но это был только ветер.
21 июля, 2004 год.
Ангарск - это мой город! Другого родного города у меня, простите, нет.
-0
Masha=) пишет: А Игорь
Цитата: ТАБЛЕТКА ОТ
ТАБЛЕТКА ОТ ГРЕХА
Безвозвратно потерянному прошлому.
Я еще слышу, как тебя убивают.
И.К.
Платок, да, ещё не забыть платок – подарок сестры Сары. Красный такой платок с золотыми кистями. Не забыть бы. Она так долго его искала мне в подарок, два города пешком обошла, сорок базаров. Это хорошо, что её сейчас с нами нет. Хорошо. Она бы не смогла быстро собраться в дорогу. Раз - и готово. У Сары было столько нарядов, столько украшений… Она любила всё красивое. Ой, не забыть бы платок. Его надо спрятать куда поглубже, мало ли что, вдруг как в тот раз, заведется моль - и нет платка. Тогда эта пузатая мелочь поела старенькую накидку младшей Аи. Она и то переживала. Если что станет с сестринским подарком, не переживу. Он – это единственное, что у меня от неё осталось. Не забыть платок. Где же он? Вот и бусы Рут, и кольца Аи, и мужа сандалии, где платок? Помнится, последний раз надевала его в дождь и всё боялась, что промокнет подарок-то и исчезнет. Я и надевала платок всего лишь раз десять. Ценен он мне, ох, как ценен. Дорог, как не знаю что, от сестры единственной, и теперь уже безвозвратно ушедшей сестренки – всё, что осталось. Красный платок с золотыми кистями. Где же? Как в воду канул. А эти пришельцы, которых Лот пригласил на ночь, может, это они приложились к платку? Глядишь, лежал подарочек сестры – яркий такой, красивый, вот и приманил чей-то лукавый взгляд. А что, нет? Так, наверно, и было. Кто из двоих взял, кто знает? Вроде и выглядят прилично, и одеты, и говорят умно… И не ушли ещё, вон стоят у дверей, торопят. Мужу говорят, чтоб и нас торопил… Дочкам что, они быстрые, молодые. Рут уже подле отца крутится - ничего не собрала. Аи тоже с ноги на ногу переминается. Все меня ждут. А я не могу уйти без платка. Ну, где же он? Если к подарку приложил руку кто-то из гостей, то они слиняли бы быстро, не стали нас ждать. Лоту что-то набурчали, муж и нас заторопил. Бог, говорит, так повелел. А это, мол, посланники Божьи, ангелы. А я их за воришек. А откуда мне знать… Пришли в город под вечер, а город наш неспокойный. Кто не знает? Здесь порой такие страсти творятся, что Бог, видно, теряется. Бывает такой разврат… И молись-замолись – без толку. Соседи творят такое - жуть. Глаза закрываешь, а стоны слышишь… Хорошо, что дочки нашли свою подмогу. Зятья у меня ничего. Только вот у младшенькой какой-то странноватый муж, всё норовит ей больно сделать. Это, видать, сущность его такая, характер так проявляется. Хозяин как-никак… Что муж и жена? Муж и жена – одна веревка. С Богом – уже трое. А веревка, свернутая втрое… О, мой злится. Чё, спрашивается, ну не могу я уйти без сестры, это как будто предательство. Оставить платок в доме, который должен разрушиться. Должен сгореть. Это ангелы так сказали. Сказали, что нет больше в городе ни одного праведного, кроме нас… И зятья тоже чудаки. Лот, ещё не рассвело, сбегал до них. Сказал, мол, так и так – пришла весть от Бога, послание, что город наш Содом за грехи, что до неба аж достали, разрушен будет. Ангелы истребят сие место, потому что велик вопль на жителей его к Господу, и Господь послал их предупредить и спасти кающихся… Зятьки наши в смех ударились. Хохочут, никак оба дурачками сделались. Я всегда знала, подозревала: так оно и будет. В один прекрасный день город поглотит и их. На песке их дом построен, на песке. И пред ветром не устоит, и пред дождем посильнее… Да молчала, что дочек попусту травмировать - и так жизнь не мед. У Рут вон проблема с зачатьем. Всё мертвецы родятся, жуть какая. Всех лекарей ханаанских обошли, а всё мёртвые дитятки. Авраам вон в сто лет жене своей девяностолетней ребенка сделал - и живого, и какого, а моя дочь… Видно, не больно уж жалует её Господь наш. Видно, я согрешила. Так каюсь, сколько можно? Уже все молитвы прозубрила, а толку. Да что это за такое, где платок? Красный ведь, с золотом, видный – а нету. И эти торопят. И дочки, в одну, завывают… Зятья, значит, отказались уходить. Посмеялись и сгинули во тьму. Лот до солнышка вернулся, рассказал. Рут чуть всплакнула. Аи только махнула рукой. А рука у неё, Бог мой, вся синяя – это муж её давеча потаскал. Ух, и демон – глаза такие бегают, зеленые… Я его, честно, недолюбливала. Ах, а кастрюльки мои, тарелки, чайнички?.. В начале года Лот сам слепил из свежей красной глины вазу с фигурками. Там я и дочери. Как же вазочку не взять? Погибнет, разобьется… Кому осколки нужны? Вазу ещё прихватить бы. Вон она на окне. А эти смотрят. Иди, говорит один из них, с белыми, как молоко, волосами, ничего не бери. Да как я не возьму?! Это же всё чрез руки мои прошло. Всё моими ладонями согрето. Здесь в каждой вещи я. Во всем… В каждой ложке, в каждом стакане, в каждом кувшине, в каждой палочке, пылиночке… Как я вот так вот всё это брошу? И плакать до смерти хочется, ух, как в горле запершило, но нет, глотаю комья слез. Глотаю. Неудобно как-то. Вон как ангелы пялятся. А вот на крючке платье Рут, я сама его сшила, когда Рут выходила замуж. До сих пор помню её первую кровь, это случилось днем, она сидела вон на том стульчике у окна, солнце играло зайчиками у неё в волосах… Она перебирала бусинки для… Торопят. Муж подбежал, схватил за руку, за локоть, талию. Вырвалась. Где платок? Куда вот он мог подеваться? Я вроде последний раз, когда в дождь надевала, посушила его во дворе, сложила аккуратно и в… вот дура-то старая, я ж его под подушку спрятала, вместе с душистыми травами, чтоб голова не болела.
И подушку бы взять с собой, хоть одну. Сама ведь шила и пух начесывала, сушила на солнышке, на крыше… Один раз чуть с крыши не слетела… Вай, и тут нет. Где тогда? У дочерей в сотый раз спрашиваю, не видели платок мой, тетя ваша, которую давно уж Бог к себе прибрал, подарила, нет? Крутят головами – не видели. Торопят – скорей, мам. А у меня прямо руки опускаются, ноги не держат. Как же я уйду из дома, где любила, где детей зачала, где родила, где вырастила… Здесь в доме было всё: и счастье, и горе, и радость, и слезы… Так что же, оставить всё? Всё. И платок – память, и прошлое… Оставить. Оставить себя – ту молодую, красивую… Предать юность, чувства, всё то, что должно сопровождать по жизни в будущем? Нет, не могу. А зачем я должна всё это бросить? Из-за чего? Из-за того, что вчера под вечер заявились незнакомцы, а следом за ними и весь город?.. Лучше бы Лот отдал этих пришельцев городу. Понимаю, грешу, но они у меня похищают прошлое. Похищают меня – то время, когда звонко смеялась и порхала, время, когда щеки горели румянцем, а глаза искрились голубыми небесами… Тогда меня Лот на руках носил, каждую ночь любил, холил и лелеял. А сейчас уже и забыла, когда он меня последний раз поцеловал… Лет сто назад, да какой - двести… Уже и не притрагивается ко мне лишний раз, не обнимет даже. К чему мне это? Мне дорого и родно то, что остается, от чего… Платок, платок… Они уже распахнули дверь и ждут на пороге. Один ангел взял за руки мужа и зовет, и тянет… Мне же не до этого, не до них… Мне нужен платок. Всё переверну, а найду. Найду память сестры, её подарок, её… Пускай погибну… Дочери хватают меня, ангелы хватают, тут и Лот на подмоге. Тащат к дверям, чуть ли не пинками, волоком… Вот я уже спешу вместе с ними, под руки, прочь из города. Люди, соседи, весь Содом вышли посмотреть на наш побег, на мой растрепанный волос. Я кричу, тянусь к дому… Ору, что не могу, что там ещё моя сестра, в доме осталась сестра. Ангелы ускоряют шаг. Содомляне – горожане - смеются, скалятся, тычут пальцами, плюют вслед. Я захожусь от крика, плачу. Платок, Господи, там остался платок моей сестры. Она сорок базаров обошла в поисках подарка для меня, она хотела, чтобы я носила его всегда при себе как память о ней. Как талисман нашего родства, нашей крови. Я ведь всех потеряла. Уже даже и не помню, как выглядели мать с отцом, где похоронены… Только сестренка осталась во мне – её улыбка, смех, глаза… Платок. Ладно вазочка, ладно кастрюльки, чайники, тарелки… ладно… Платок сестры. Господи, ослепи их, как ослепил тех заблуждающихся и возжаждавших тел твоих ангелов содомлян. Ты же можешь, я сама видела. Видела, как следом за теми двумя, которые сейчас ведут нас к спасению, пришли мужчины города и потребовали у Лота, чтобы он отдал им незнакомцев. Гостей. Лот тогда предложил дочерей, я чуть с ума не сошла, конечно. Волосы на себе начала рвать, заплакала, в молитву ударилась… Ты же ослепил извращенцев. Они искали дверь нашего дома, ползали на коленях, бились головами о стены, кусали землю… а не нашли дверь, так и расползлись кто куда. Почему, ну почему ты сейчас не хочешь помочь мне?! Ладно, Бог, не ослепляй. Дай мне платок сестры, красный с золотыми кистями… Сделай так, чтобы он в сию секунду, да пусть и не в сию, но появился у меня на голове, прикрыл мои растрепанные, беснующиеся на ветру волосы. Сделай, Господи, это маленькое чудо. Тебе это ничего не стоит, а я успокоюсь, еще больше уверую. Пойду сама, добровольно, и не обернусь на город, который ты собираешься уничтожить. Не обернусь на прошлое, счастливое прошлое… Не обернусь, обещаю! Только верни мне платок сестры, покойной, любимой сестры. Прошу тебя. Молю. А ангелы твои подгоняют, твердят одно по одному, чтобы не смели нигде останавливаться, не смели оборачиваться, не смели… Только вперед и вперед, подальше от греха, от Содома. Подальше… У меня нет сил на шаг, меня почти уже несут. И мысли теряются, и хочется остановиться, прилечь, вернуться… На веки будто ложится сон. Нет, это просто тяжесть бессонной ночи и безумного утра. Тяжесть потери, непоправимого… Тяжесть предательства. У меня больше нет дома. Нет прошлого. Нет счастья. Нет любви. Нет, нет, нет…
А впереди гора – невозвращения, и скалы пялятся острыми пиками – измены. А где-то там, в городе за спиной, в доме с низенькой крышей, где вокруг виноград и смоковницы, в комнатке с большим окном, там ещё вазочка стоит с вылепленными на ней фигурами, там где-то под матрацем, наверное… Точно, наверное, глубоко сунула и всего-то, вот дура. Надо было всю кровать осмотреть, там где-то лежит себе одинешенько платок. Подарок. Лежит себе, лежит… Пытаюсь успокоить всхлипывания. Делаю ещё одну нелепую попытку вырваться, вернуться. И понимаю. Понимаю, что поздно. Всё, поздно. Поздно. Шаг сделан. И не один шаг. Тысяча шагов, уже даже больше тысячи шагов от дома, от… себя. Иду молча. Лот что-то иногда спрашивает… И дочери, вижу их испуганные глаза. Скоро должно начаться уничтожение города – нашего теперь уже прошлого. Гляжу в глаза дочерей… Они не жалеют, что покинули. И муж счастлив. Он – угождает Богу. Он у Бога любимец. А я… Я жалею. Жалею прошлое. Что для человека прошлое? Это мама и её грудь, это папа и его сильные руки, это первое слово и первые шаги, это новая игрушка и бабушкины сказки, первая любовь и слезы, первый поцелуй и первая ночь. Беременность – чувство, как внутри тебя стучит ножкой малыш. Роды, и как губы ребенка обхватывают сосок твоей груди. Первое слово «мама», и… Слезы не удержать, их не посадить на цепь, как и не посадить на цепь прошлое. Будущее всегда на цепи – вон болтается где-то впереди… А прошлое, отпусти его, оставь, предай и… Спотыкаюсь. Уже и город, куда спешим, как его? Сигор. Уже темнеет, и ангелы исчезли. Последний наказ их был всё тот же – идите и не оборачивайтесь. Небо пронзает шум. Позади слышно шипение падающих звезд. Гул огня, взрывы, далекие крики… Ночь проясняется… Оранжевые языки далекого пожара освещают дорогу вперед. Вот и всё. Всё. Понимаю, слезы глотаю, кричу… Вспомнила почему-то, как белила стены дома, и капелька белил попала на руку. Рука впитала каплю, кожа на том месте стала белой и засохла коркой. Тогда я почувствовала, как сроднилась с домом. Своим домом. Как срослась с ним в одно. Этим священнодействием мы объединились. Стали одним. Я тогда погладила ладонью побеленную стену, отдала дому своё человеческое тепло. Он поделился теплом своим. Ведь в нем столько нашего дыхания, наших чувств, переживаний, энергии… Дом – живой. И как, как мы могли его предать, оставить одного погибать? А в доме всё, что всегда сопровождало и помогало по жизни - все эти кастрюльки, поварешки, подушки, безделушки… Платок красный с…
Сестра, ты, наверное, смотришь сейчас на меня с небес и думаешь, как я могла так поступить? Как? Почему не противостояла? Почему не отстаивала? Почему бросила, бежала, забыла, предала, оставила… Почему? Почему? Прости, сестренка, но почему твой Бог – тот, который тебя у меня забрал, и который, должно быть, сейчас с тобой рядом, не сделал для меня это маленькое чудо - не прикрыл мою голову твоим платком?! Появись твой платок на моих плечах, я бы благословила его – Бога. Упала бы на колени и молилась, молилась… пока Содом вместе с домом и вазочкой, где три фигурки, и желтая побелка, не стали пеплом… Молилась бы, не оборачиваясь… Может быть… Прости, сестра. Прости… Руки, мои руки, как птицы – дикие, необузданные птицы, взмывают вверх… Я вырываюсь. Отрываюсь от близких. Лот пытается меня схватить, но боится обернуться. Дочери закричали: «Мама!». Они справятся без меня… Я остаюсь стоять. Долго стояла, пока семья не скрылась за поворотом. Плакала. Вспоминала вроде, как рожала дома дочерей, и как Лот… Оборачиваюсь. Медленно поворачиваюсь всем телом. Вижу, как горит город. Мой город. Там горят мой дом и моя посуда, мои подушки… и вазочка, и… платок с золотыми кистями. Горит моё - всё, что было. Всё, чем была я! Всё, что осталось в сердце, в душе… Горит. Горит! Слезы на щеках тоже зажглись огнем. Я подняла руку, чтобы прикрыть глаза от обжигающего огня, и… на ладони увидела белое пятнышко… известки. Я – остаюсь. Я остаюсь с домом. Он возвращает меня. Взгляните, белое пятнышко растет. Я сливаюсь с прошлым… В считанные секунды поднятая рука покрывается «известкой». Сердце внутри немеет. Я сливаюсь с домом. Я становлюсь домом. Становлюсь… прошлым. Перед глазами красной лентой вижу платок. Это платок сестры. Вот он с золотыми кистями. Она так его искала, обошла два города, сорок базаров… Я обернулась… домом. Я остаюсь с прошлым и не жалею об этом. Не жалею… Остаться с прошлым, не значит не смотреть в будущее. Да и какое настоящее, какое будущее без… Ноги становятся твердыми, как камень. Белизна известки покрывает меня всю. Всю, всю… И я – счастлива. Я снова дома. Снова слышу, как «мурлычет» малютка Аи. Вижу, как Рут перед первыми месячными сидит у окна и перебирает бусинки. На печи кастрюля с едой, сегодня на ужин тушеные овощи, на подоконнике вазочка с тремя фигурами… На мне красный платок – подарок сестры Сары. Лот чинит колесо от телеги, и я знаю, что ночью он прижмет меня к себе и подарит… любовь…
Сердце сливается с дыханием. Я становлюсь...
И пускай потом скажут, что во свидетельство нечестия осталась дымящая пустая земля… и памятником неверной души – стоящий соляной столб. Пусть! Пускай скажут, что оставила живущим память о своем безумии, дабы не могла скрыть того, в чём заблудилась… Что ж, кто станет сберегать душу свою, тот погубит её, а кто погубит… Вспоминайте жену Лотову… Вспоминайте. Вот она, во всей своей красе… Безумная, но верная. А кто верен прошлому… Тому и таблетки от греха ни к чему. Зачем? Пускай их пьют те, кто бежит сломя голову, бежит от себя. Бежит за спасением… Мне же не нужно спасение такой ценой… Знаю, цена у всех своя и у всех разная… И у таблеток от греха тоже цена своя. И мне они не нужны. У меня свои… Спасибо… Я приняла их, запила водой, и… Женщина меня поймет. Да и мужчина поймет… Кто бы ты ни был, найди меня. Найди хоть кусочек. Быть может, именно для тебя, да, да, для тебя я стану… таблеткой.
Горьковато-соленой таблеткой от…
Глаза, мои глаза, зрачки, я вижу свет. Нет, это не огонь догорающего города. Это другой свет. Белый. Белый свет с золотыми…
22 сентября 2004 года.
Ангарск - это мой город! Другого родного города у меня, простите, нет.
-0
78 пишет: ну вот, а человек
Как горбатого могила исправила
Дико, конечно, но так всё оно и было. Дикость - девиз сегодняшней жизни. Без неё ничего не происходит. Всё новое сегодня родит ненормальность, безумие, дикость.
Душным июльским днем, возвращаясь с работы на рейсовом автобусе, я и думать не мог, что такое случится. Хотя надо было предполагать. Во-первых, автобус опоздал на двадцать минут. За эти минуты меня успели трижды послать на три буквы (известный, думаю, всем адрес), а всё потому, что в отличие от других ожидающих я упорно пытался добиться у кассиров автостанции объяснения причины задержки автобуса (ходят ведь они точно по расписанию). Во-вторых, в автобусе на моем месте (согласно билету) кто-то разлил клейкую жидкость, пришлось ютиться на краешке сиденья. А завершением всего этого стало пробитое колесо.
Наивный, тогда я думал, на этом всё и закончится. Не тут-то было. Всё интересное, как говорится, только начиналось. Всех нас, пассажиров автобуса, высадили на дороге. Я пообещал сразу по прибытии пожаловаться в автоколонну на такой примитивный сервис, пара человек меня поддержала. Приятно, когда встречаешь рядом с собой такую же, как и ты, разумную жизнь. Братьев по разуму. Вокруг – отвратительный пейзаж: заброшенные, поросшие травой поля, редкие чахлые деревья, разрушенный дом. Тарковский представляет. Нет, скорей это самое занятное место для съемок фильма ужасов типа «Джиперс Криперс» и «Поворот не туда».
Полчаса ожидания, и, как на грех, мне захотелось по-маленькому. Компания молодых парней и девушек уже успела устроить «паломничество» за деревца. Выкроив момент, чтобы поменьше пялилось на меня любопытных глаз, отправляюсь к разрушенному (ни крыши, ни окон) дому. Трава дышит неприятной влагой, запах - ближе к вони - щекочет нос, от чего начинают слезиться глаза. Ненавижу лето с его этой мокротой. Лето для меня всегда ассоциировалось со старостью – такой желтый потный старикашка из потрескавшегося асфальта и пыли, отхаркивающий мерзкую мокроту с запахом пряностей, и этот гул кузнечиков, словно старческое слабоумное бормотание, бестолковое, шизоидное.
Кузнечики и прочая насекомая мелочь норовит запрыгнуть на тебя, на щеку, на нос, в рот, оцарапать лицо, забраться под рубашку, в штаны... Лето - это маленькая жизнь. Ну уж фигушки, лето - скорее маленькая смерть. Осень - другой разговор. Ни комаров, ни пыли, ни мошек… А к грязи, к грязи мы давно прилипли. То есть привыкли. Нечего строить из себя чистюль.
У дома-развалюхи росли кусты ежевики. Что-что, а колючие ягоды мне по душе. Ежевика особенно. Ярко-красные, почти черные ягоды в окружении острых шипов. Я всегда когда их вижу, думаю о Христе. Размышляю о нем, о его природе бытия. Правда, терновый венок и прочие атрибуты мессии не по мне, не для меня. Я рожден для другого. Не спаситель я. Пусть другие спасают мир. По мне, так, мир без героев был куда спокойнее. Герою ведь всегда необходимо доказывать, что он герой, отсюда все вытекающие последствия… Про войны я молчу…
Ежевика и Христос - в них столько много общего, почему никто этого раньше не замечал?.. Если бы я умел рисовать, я бы без «б» перенес эти образы на полотна. Поэтому обхожу кусты стороной, внутри ощущения сродни катарсису. Будто на распятие. Не могу же я помочиться на святыню?! Прячусь за стеной из кирпича и быстро делаю свое дело, земля жадно принимает мою влагу. Мочеиспускание, как и всё остальное из раздела физиологии, для меня жуть как интимно. Почти свято. Не как ежевичный куст, но… где-то рядом, совсем близко. Любые посягательства кого-либо в эту интимную область считаю нарушением моей территории, моих прав. Не люблю поэтому на людях ходить в туалет, пускай и общественный, готов терпеть сутки, только бы не впустить никого в свой тайный, сокровенный мир.
(О, поглядите, он только что опустошил свой мочевой пузырь).
Это моя ежевика – одним словом.
Сделал дело и иди. Нет же, я осмотрелся. По сторонам. За домом увидел несколько оград. Кладбище? Место вечной тишины и покоя. Я бы хотел работать на кладбище, можно сторожем. Никто тебя не донимает вопросами, никто не требует от тебя ответов… Вокруг молчаливые, смирные жители, редкие гости полны скорби и воспоминаний. Вот это мой мир. Прожил бы в нём всю жизнь и в нём же остался. Кто бы что не думал и что бы не говорил. Плевать. У всех у нас свои представления о смысле жизни. Я мыслю свою жизнь так.
Выбираюсь из дома - и к оградам. Старые ограды увиты ежевикой и какой-то ползучей травой. Оград не много, если правильно сосчитал – восемь. Плюс минус одна-две. Обхожу каждую, читаю надписи на крестах и памятниках. Некоторые могильные холмики без оград. Не наступить бы. Мертвые этого не прощают.
Незнакомые имена, фамилия, лица, даты… Здесь тише стрекочут кузнечики, и солнце, кажется, не так палит. За это и люблю кладбища. Другой мир. Здесь всё по-иному. Не по-людски. Не живое… Моё…
Вот более свежая могила. Без оградки. Несколько искусственных, бесцветных цветочков воткнуты в сухую землю. Железный, покрашенный черной краской крест. На овале сначала читаю свое имя, фамилию и отчество, потом читаю дату своего рождения и… дату смерти - 1 января этого года. Фотография в овале моя. Это я два года назад (если честно, это моя единственная фотография), сфотографировался, когда мне исполнилось 25 лет, на паспорт. На паспорте фотографию так и не поменял, всё некогда до паспортного стола добраться. Работа в другом городе, утром на неё, любимую, вечером домой. Никаких отклонений от нормы. Всё по графику, по расписанию. Так два года и пролетело, а вроде ещё вчера сидел перед объективом толстого фотографа. Всё боялся штрафа за просрочку, а теперь, а сейчас…
Опять перечитываю имя, фамилию, отчество, вспоминаю точную дату своего рождения (может, циферка хоть одна не совпадет). Всё правильно. И фото – фото-то моё. Получается что? Что я умер в начале этого года? Хрень какая-то. Как такое может быть-то? Ошибка? Вот это скорее всего. Дикость. Я же говорю, без дикости мы жить не можем. Скучно. А тут нате, пожалуйста, пошел отлить и нашел свою собственную могилу. Оказывается, ты, дружище, мертв уже больше чем полгода. Хе-хе… Кто же, интересно, только что сходил по-маленькому? А с автобуса кто сошел? Кто с работы домой едет?..
Нет, это ошибка! Дикая, сумасшедшая ошибка. Люди всю жизнь совершают ошибки. Ошибку за ошибкой в этом и есть жизнь. Вот и меня кто-то по ошибке похоронил. Заранее. Весело. Похороненный заранее. Ну надо же, и именно мне в этом повезло. Жил вроде тихо, никого не трогал, и тут полгода как похоронен, оказывается. Мертв. В общем, в этом есть свои плюсы. Теперь можно не умирать. Как можно умереть, если уже похоронен?! Забавно.
Сел на собственную могилу. Аккуратно так сел, тихонечко, нежно. Своя всё ж… Всего два цветочка воткнули. Вот уроды. Неужели на венки никто не мог собрать деньги?! На работе хоть бы кто?! Столько лет с этими придурками отработал. Себя всего на алтарь работы положил, всё делал, лишь бы наш статистический отдел из-за смены руководства не сократили. Работу на дом брал, ужинал с калькулятором, от цифр с ума начал сходить… А тут два паршивых цветочка. Сукины дети. Этот Николай Николаевич, зам наш, ещё вчера чуть ли не целоваться лез, когда я ему баланс за полгода сделал, «золотым» называл. Тьфу в твою мерзкую, усатую рожу, Николай Николаевич. Тьфу на тебя ещё раз. Тьфу! А секретарша Фая? Куда она-то смотрела? Всё мне счета для сверки свои носила, конфетами угощала. Мерзкие, наглые, чванливые морды. Я ещё потанцую на ваших могилах. Я вас всех переживу. Похоронили, думаете, ха, не тут-то было. Если я и умер, то только по собственной воле. Сам. Моё место всегда было здесь, в тишине и покое. Никто не нужен. Я никому не нужен… Сосед дед Иван тоже хорош, деньги занял, тысячу, и венок не смог заказать. Позорище. Старый, драный козел. Жалко мне его старика было – помог, одолжил деньги на подарок внучке, а он туда же. Наверняка и на похороны не пришел, лень было со своей культей в такую даль тащиться. Нелюди… Одно радует, что место хорошее выбрали, никак Ольга Игоревна из жэка постаралась. Знала, как я не люблю весь этот шум и гам, вот и посодействовала, место такое. Даже соседей-мертвяков шиш да маленько. Хорошо. Она часто со мной, когда я за квартиру платить приходил, разговаривала, мать мою покойницу уважала, говорит, училась у неё до восьмого класса. Мать мою все в квартале знали, это меня никто не знал и знать не хотел, а мамку… Так учителем в школе работала. Всё время там и пропадала. Как, интересно, я раньше не помер от одиночества. Один дома, один во дворе... Изгой самый натуральный. Друзей не было, потому что за друга надо ответственность нести, а мне бы за себя научиться отвечать… Мать водила своих учеников домой, чай пили, в игры играли, занимались дополнительно. Они все были старше меня, и мне с ними скучно было до слез. Уйду, закроюсь в туалете и сижу там, пока кому не приспичит. Мать плюнула на обустройство моей жизни. Сказала, что устала, что мне самому захотеть жить, как все, надо. Я не захотел. Мама умыла руки. Я назло ей, учительнице по истории, занялся математикой. Алгебра, геометрия… Поступил в институт, а мать покинула меня. Оставила одного, предоставила самому себе. Умерла, чтобы меня научить жить.
Вот, наверное, тогда я уже и начал медленно умирать. Если и жил когда вообще?! Умирание изо дня в день. На работу - умирая, с работы – умирая. Говоришь, пишешь, едешь, читаешь, злишься, и всё это делаешь, умирая. Медленно приближаясь к логическому концу. Конец, согласно надписи на кресте, случился первого января. Как это, интересно, произошло?! Я лег на кровать в своей комнате или в зале и перестал дышать? Или я что-то сделал с собой? Я ведь всегда стремился к покою. На суицид я бы не решился - кишка тонка. Если только кто-то меня не довел до белого каления. Люди любят такие состояния. Я с детства доводил своим молчанием, своей пассивностью многих до бешенства. Маму, учителей, одноклассников… Меня за это колотили. Обзывали. Квазимордой называли. А всё потому, что мне не хотелось ни с кем ни о чём говорить. Я не сдавался, меня всё это ещё больше заводило. Я продолжал совершенствоваться. Цифры не могли спрятать от реальности, приходилось приспосабливаться, тихо ненавидеть.
Я не верю, что существует прощение. Прощают только слабые. Мне приходилось говорить, что я прощаю, приходилось убеждать самого себя, что простил, но всё это только для того, чтобы продолжать своё медленное умирание. Двигаясь к цели, приходится жертвовать. Многим жертвовать. Квазиморде и любовь нужна была постольку-поскольку. Половой акт, так же как мочеиспускание, я считал очень-очень интимным занятием, разделять его с кем попало я не мог. И не собирался. Было дело как-то лет в двадцать, о нём и вспоминать не хочется. Не здесь, не на своей могиле в окружении Христовой ежевики. Любовь, опущенная до скотского уровня, а сейчас она, куда ни плюнь, везде такая, меня пугает. Уж лучше никак, чем по-животному. В чистую любовь не верю. Нет примеров. Нет примеров - значит, и любви такой нет. Сказки, в которые, к слову, я с детства не верил, слушать их не любил, читать тем более. Все эти Андерсены, от них одни беды. Детям нужно прививать реальность, их необходимо готовить к войне за жизнь, к борьбе, к смерти… Мне не повезло с детством. У меня не будет своих детей. Зачем рожать ещё одну мертвую душу?.. Да и кого сможет родить мертвец (уже полгода как мертвец)? Оставьте это сказочникам, у них мертвые живут. В сказках. В реальности мертвецам места нет. Как там в Евангелие: Что вы живого среди мертвых ищите?..
Как мертвый может найти себя? Могилу ещё куда ни шло, могилы есть у всех. У живых их порой больше, чем у мертвых. Столько внутри могил нарыли, стольких похоронили, подумать страшно, а если представить… Человек – ходячее кладбище. Двуногое. Своими мыслями-лопатами столько в себе ненужного посеял. Угробил. Закопал. Зарыл…
Не люблю двуногие кладбища, люблю… Солнце здесь светит иначе. Для мертвых солнце светит не как для живых. Темнее. Ограду мне не поставили, только крест, может, позднее?.. Может, ещё поставят? И цветы принесут, и венки?.. Полгода - это не срок, а уж для мертвых тем более…
Поднял голову, хрустнуло в шее, так мало мы смотрим в небо. А с собственной могилы смотреть на небо как-то странно. И небо открыто для тебя, а достань? Взлети?..
Я так окно в квартире ни разу в жизни не открывал, даже после смерти мамы. Никогда не открывал. Не впускал свежий, новый ветер, не впускал солнце, не впускал дождь… Как в гробу. Бывает пыль в гробу? У меня этой пыли завались, везде, кругом пыль, и в сердце… Всё руки никак не доходят – говорю себе в оправданье. Вот и теперь не дойдут.
В небе ни облачка. Птицы черными точками рисуют крученые параболы. Людям летать не положено, они сверху всё изгадят. Потому мы и не летаем – слишком дерьма в нас много. Трупов. Костей… Вот не было бы… Не было бы ни зла, ни зависти, ни ненависти, ни лицемерия, ни похоти… Так такого не будет никогда. Это утопия. Мы такие, какие есть, со всеми нашими неполадками. Хе-хе, неполадками. Вот неполадка – собственная могила, на которой сидишь и размышляешь о собственной жизни. Жизни, которая и нежизнь вовсе. И уже не хочется смотреть в овал, на котором тебе двадцать пять лет, не хочется перечитывать свои имя и фамилию, подсчитывать точно, сколько времени прошло с твоей смерти… Хочется похоронить себя на собственном кладбище и не думать, а вдруг завтра будет новый день, и завтра всё будет по-другому, лучше. Хочется…
Прыгнул на ладонь кузнечик – крохотный, цвета молодой травы, покрутился на руке, пощекотал.
Сожми ладонь, и не станет кузнечика…
Мысли большие враги человека, чем язык. Мысли и роют в нас могилы. Могилу за могилой… И вот ты уже кладбище.
Отпустил «зеленого». Кузнечик вернулся. Ну чего тебе, безмозглому, надо? Поднялся с могилы. Своей. Кузнечик переместился на рукав, прыгнул на плечо. Дурашка.
У заброшенного дома набрал горсть ежевики и целиком проглотил. Вкус терпкий, трезвящий обжег нёбо и желудок.
И кровью его мы исцелились.
Ох уж эти мысли…
Попробовать начать рисовать? Мертвому всё ведь теперь можно. Поменять работу. Забыть старые обиды. Родится заново?..
Странно, даже дико, но меня все ждали. Ждали! Они стояли у автобуса (и компания молодых здесь) и встретили меня веселым «а-лю-люканьем».
- Уже полчаса вас ждем, - сказал, улыбаясь, шофер, - вы там заснули или так сильно прихватило?
Я засмеялся вместе со всеми. «Прихватило», – захотелось ответить, но по привычке промолчал. Куда деваются слова, когда они так нужны?!
Стало стыдно за себя прошлого. Опустил глаза и заметил, что и на землю всё это время толком не смотрел. Всё куда-то в сторону. Вкривь… А на земле каждая песчинка может рассказать о жизни. И о том, что она жива.
Все сели на свои места, мое место было чистым.
- Ой, на вас кузнечик, - девушка рядом взяла осторожно насекомое, - мы в ответственности за тех, кого приручили, - сказала она, возвращая кузнечика мне на плечо.
- Постараюсь, - ответил, и увидел себя в квартире настежь распахивающим окна.
-0
Игорь КОРНИЕНКО
ТРИ МИЛЛИОНА ПЯТЬСОТ ДВАДЦАТЬ ТРИ МАМЫ
Солнце швырялось сосульками с крыш в прохожих. Пришла долгожданная грязная весна, пришла в середине апреля. В комнате, где лежала мама, было слышно, как подтаявшие льдины с грохотом разбиваются об асфальт.
Весенняя бомбежка.
У мамы последние недели всегда закрыты шторы. Солнечные лучи причиняли ей боль. Даже поворачиваясь к ним спиной, мама говорила, что они прожигают её мозг. Папа занавесил окно темным покрывалом.
- В темноте дышится легче. В темноте всегда лучше. Будто сближаешься с ней. Сливаешься. Исчезаешь…
Сижу возле мамы на табурете. Рядом на журнальном столике куча лекарств: таблетки, баночки-стекляшки, уколы…
- Дождь? - тихо спрашивает мама. - На улице дождь?
- Это капель, мам, с крыш так сильно течет… Прямо потоп.
- Люблю дождь. Небо такое большое, безграничное, сильное, а тоже плачет. Даже небо… Все плачут. Только человек может не плакать. Однажды, Олежка, в твоем возрасте я видела, как плакал наш пёс Туман…
Мама часто засыпала на полуслове. Не договорив.
На ней всегда, и теперь, был платок.
- Скоро совсем как ты буду лысая, - шутила мама.
Она перестала рассказывать на ночь истории, а я, хоть и ходил уже в третий класс, любил их слушать. Одну, например, историю про картавое привидение я заставлял маму рассказывать по несколько раз в неделю. Теперь читал сам маме. Или рассказывал что-нибудь, выдумывал, сочинял…
- Все писатели любят дождь... Ты тоже станешь писателем…
Я обещал маме, что стану.
По ночам приходила боль. Мама сдерживалась, чтобы не кричать. Только я всё равно слышал, как она стонет в подушку, как успокаивает её папа, как суетится на кухне мамина сестра тетя Нина…
По ночам приходил страх. Я лежал в кровати и боялся, что произойдет что-то плохое. Неправильное. Ненужное. Боялся, что однажды проснусь утром без мамы. Мамы не станет. Болезнь победит и заберет её от нас…
В одну из таких ночей я и увидел сон. А может, это был не сон... Увидел мертвую бабушку. Мамину маму. Бабушка вошла ко мне в комнату, легонько прикрыла дверь, подошла. Я не испугался, это ведь моя бабушка, ну и что, что она давно умерла?..
Бабушка села ко мне на кровать, погладила по голове:
- Ты помнишь, внучек, что я тебе рассказывала про картинки? Помнишь? - тихо спросила она.
Задумался.
- Про то, что люди на картинках живут вечно?..
- Умница, - похвалила бабуля, - они остаются надолго, очень надолго с нами. Всегда рядом…
- Всегда рядом… - повторил и…
Хлопнула дверь.
- Ты с кем тут разговариваешь? - спросила, входя, тетя Нина.
Смотрю по сторонам.
«Приснилось или нет?»
За окном солнце, очередная «бомбежка», а в уголке окна кусочек голубого неба и белое облако, так сильно похожее на лицо мамы.
«Тема сегодняшнего урока рисования – «Мой лучший друг», - так объявила Татьяна Ивановна, наш классный руководитель. Я нарисовал лицо мамы. Нарисовал как смог.
Коля «Толстый», сосед по парте, нарисовал пса Рекса, Оля Сомова попробовала изобразить подружку Вальку, а я…
- Маменькин сынок, - прошипел в ухо «Толстый», когда Татьяна Ивановна поставила мне пять, а ему три.
«Да, пускай так, я маменькин сынок».
Рисунок показал тете Нине. Она приехала и стала жить у нас через день после первого приступа мамы. Тогда мама отказалась ложиться в больницу…
- Так сильно похоже, - погладила меня по лысине тетя, - прямо копия.
- Копия…
- Молодец, иди поешь, я подогрела.
- Пойду маме покажу.
- Потом, - остановила тетя, - мама только заснула после лекарств.
- Потом? Ладно, потом, - согласился.
А потом маме стало хуже. Она кричала. Папа приехал с работы. Вызвали «скорую». Я всё это время сидел в своей комнате с закрытыми глазами и просил Боженьку об одном - чтобы он спас маму.
«Пускай болезнь исчезнет, пройдет, как растворяется всё в темноте. Я сделаю всё, чтобы мама не болела никогда. Ни в жизнь… Всё-превсё…»
Теперь я ненавижу это слово – «потом». Маму увезли в больницу в третий раз за две недели. Папа со мной почти не разговаривает. Боится. Даже не смотрит на меня. И его глаза всегда «на мокром месте». Тетя Нина говорит: «Маму должны прооперировать, и операция должна помочь»…
Знаю, что поступил нехорошо - подслушал разговор папы по телефону и услышал это слово. Диагноз. «Рак» - вот что мучает маму. Он засел, укрылся в голове и стал поедать её, стал расти. Он пытается выбраться. Он не любит солнечный свет и заставляет выпадать мамины волосы…
Я вспомнил эти такие разные платки, которыми она повязывала голову… Красный с золотыми кистями платок - подарок сестры. Ещё три платка подарил папа...
Черный платок – его я боялся больше всего. Черный цвет не мой любимый цвет. Цвет не жизни. Поэтому я отворачиваюсь и боюсь попов в их черных одеяниях… Разве Божий цвет – черный? Бог - это ведь свет… Белый цвет - вот цвет Бога. Золотистый…
Втихаря выкрал ненавистный платок из маминого шкафа и выбросил по дороге в школу в мусорный контейнер в чужом дворе.
«Лучше я сам накоплю денег и подарю маме другой платок. Голубой – как небо».
Мама взяла мою руку, поцеловала в открытую ладонь. Я не выдержал. Заплакал. А ведь обещал, что не буду, сдержусь. Обещал…
- Ну, Олеж…
- Мама…
На маме была белая больничная марлевая повязка, и я сказал, проглатывая слёзы:
- У меня тебе подарок.
Мама улыбнулась, и моё сердце улыбнулось в ответ.
Я разбил копилку, копил на футбольный мяч, и сегодня купил маме платок такой, какой хотел. Голубой с желтыми и сиреневыми цветами.
- Сынок…
- Я повяжу его тебе на шею. Продавщица сказала, это самый модный сейчас асексуар.
- Что? - спросила мама.
- Асексуар. Самый модный…
И мама засмеялась, так неожиданно, так чисто, зажигающе… Я тоже засмеялся. Мы смеялись вместе, да так громко, что в палату заглянула медсестра:
- Всё хорошо?
В ответ мы продолжали смеяться.
Из больницы уходил в отличном настроении. Хотелось бежать по лужам, прыгать в них, брызгаться, кричать… Вышел на крыльцо и тут вспомнил про второй подарок для мамы – школьный рисунок. Залез в карман, достал аккуратно сложенный альбомный лист…
«Мой лучший друг».
Сосулька, «крякнув», сорвалась с конька крыши, просвистела перед самым носом и с оглушительным треском разбилась у ног.
- Ой! - вскрикнул. Отпрыгнул. Выпустил из рук рисунок. Не по-апрельски холодный, сильный ветер подхватил лист, рисованное карандашное лицо мамы мелькнуло перед глазами и со скоростью пули взмыло вверх. В голубое небо. И выше, и выше…
Сначала я побежал, задрав голову. Не замечая луж и кочек… Но вскоре остановился. Рисунок, подарок маме, исчез в небесах.
Долго смотрел в голубую бесконечность. Ждал, а вдруг вернется…
Небо темнело. Хмурилось. Мамин портрет, мне чудилось, всё дальше и дальше бумажным ковром-самолетом стремился ввысь. Навстречу солнцу. Звездам. Навстречу Вселенной. У которой нет начала и нет конца…
Дома не находил себе места. Ходил из комнаты в комнату. Зашел в мамину спальню, шторы всё ещё были закрыты. На кухне зачем-то включил воду, помыл руки, вернулся в свою комнату… Постоял у окна, небо было темным. А где-то там высоко-высоко…
Вернулся папа, спросил:
- Как дела?
Сказал:
- Маме лучше, - помолчал чуток, - ведь лучше?..
- У мамы через месяц операция, Олег, - начал отец, - это временное улучшение. Понимаешь? Мы должны держать кулаки за маму, чтобы операция помогла…
Я видел, как папе было тяжело говорить, как он подбирал каждое слово. Слово за словом…
- И может случиться так, сынок…
- Я всё знаю, папа. Не говори. Я знаю…
Он обнял меня крепко, как никогда. Папа плакал точно так же, как я всего лишь несколько часов назад.
«Не сдержался».
- Мама поправится. Вот увидишь. Мама будет с нами. Всегда. Я знаю. Знаю способ…
Он молча кивал, соглашался. Слезы, его горячие слезы обжигали мою шею, затекали под воротник и текли…
Собрал всё, чем можно было рисовать. Карандаши, фломастеры, краски акварельные, масляные, гуашь, пастель, ручки шариковые, ручки гелиевые, мелки…
Закрылся в комнате и начал рисовать. Рисовать маму.
Потому что люди на картинках живут вечно…
За выходные, субботу и воскресенье, засыпая лишь на пару часов, не завтракая, не ужиная, нарисовал всего сто восемьдесят одну маму. Понимал, надо торопиться и рисовать, рисовать, не останавливаясь, не обращая внимания на источенные карандаши, иссохшие фломастеры, искрошившиеся мелки, так быстро кончающиеся краски…
Попросил папу купить альбомов, тетрадей…
А кончатся они, буду рисовать на клочках бумаги, обоях, стенах… Себе…
Тетя Нина приносила еду в комнату.
«Надо, так надо».
Только ел я немного, да я и не был голоден. Бывает, остановлюсь на минуту, съем целую луковицу репчатого лука - и снова за карандаш и краски…
Папа послушно приносил листы для рисования, не задавая вопросов. Ни звука. Ни слова … Папа чувствовал. Папа всё понимал…
К маме не пускали. Приходя в больницу, несколько раз я смотрел на неё, стоя в чуть приоткрытых дверях. Мама теперь всё время спала, и голубым теплым цветком в бело-стальной и холодной палате был платок, повязанный мною. Я не сдерживал слёз… Зачем…
Я спешил рисовать маму.
Рисунки висели по всем комнатам. Повсюду… И на потолке тоже…
Мама смотрела на нас отовсюду. Разноцветно-радужная…
Через неделю у меня было тысяча девятьсот двадцать две мамы, и ко мне присоединилась тетя Нина.
«Вдвоём мы нарисуем больше».
- Мамы должно быть много, - говорил со знанием дела я. - Мама – это бесконечность… как небо. Как Вселенная. Как Бог…
А ещё через три дня папа молча зашел к нам, сел на полу посреди разбросанных ручек, красок, тетрадных и альбомных листов и стал рисовать (а рисовал он очень хорошо) свою жену. Мою маму…
Мы сбились со счета, когда двухмиллионный портрет мамы повис на нетронутом плафоне лампы в больничной палате мамы…
«Мамы должно быть много…»
Мама дома. На шкафах, книжных полках, телевизоре, аквариуме… На холодильнике в кухне, на газовой плите, стиральной машине… В подъезде, в просветах перил… Мама улыбалась с заборов огородов и гаражей… Сопровождала по дороге в больницу... Мама на автобусных остановках и деревьях в парке… Афишах и досках объявлений… Мама встречала в больничном лифте… Шла по коридору и кружила вокруг колонн… В кабинетах врачей и палатах…
Мама…
За день до операции во сне (или это был не сон?..) я снова увидел бабушку. Она зашла ко мне в комнату, как тогда, прикрыла за собой дверь и произнесла:
- Это первый и последний.
Подошла, протянула мне мой первый рисунок мамы с надписью: «Мой лучший друг» в левом верхнем углу листа и оценкой пять красной пастой в нижнем правом.
- Как?..
Я сидел за столом, положив голову на локти, перед чистым альбомным листом.
- Как? - спросил себя, спросил тишину и подумал:
«Задремал».
Я наблюдал, как в открытое окно жаркий ветер июня запустил сложенный бумажный самолетик. Он покружил по комнате, словно разглядывая мамины разноцветные портреты, а потом легонько приземлился на столе перед моим носом. Я хмыкнул.
«Вот так весточка с неба».
Взял небесного посланника и, осторожно раскрывая самолетик, вдруг почувствовал, как проснулась и улыбнулась мама. Улыбнулась солнцу в окне. Без боли.
Моё сердце улыбнулось в ответ.
- Мама навсегда.
И развернул лист…
«Первый и последний».
4 июня, 2010 год.
-0
Если Вам понравился рассказ Игоря Корниенко "Три миллиона пятьсот двадцать три мамы" - голосуем за нашего земляка на странице интернет премии "НА БЛАГО МИРА"!Пусть победит Ангарск!!!
Ссылка для голосования: http://nablagomira.ru/vote/prose/707296.html
-0
