Осужденный на жизнь. Роман-пророчество

Когда-то это было почти игрой, хотя и игрой "на выживание". Мне пришлось дописывать роман, начатый Тимофеем Вершининым, чтобы выполнить обязательства перед читателями газеты "Ангарские Новости". Кто бы знал тогда, что у вымышленного героя совпадет с реальным даже цвет глаз...

Из бронзового крана гулко капала вода. Осужденный проследил взглядом деловитый бег откормленного тюремного таракана, искавшего что-то между строк прошлогодней газеты, затем снова, не глядя на меня, заговорил:
— Завтра придут дезинсекторы, чтобы его убить. Что он им сделал? Да ничего, просто он не такой, как они. И таким никогда не станет. А послезавтра придет офицер, выведет меня в глухую камеру с кафельным полом, и ему даже в голову не придет поинтересоваться, чьи именно мозги он вышибет пулей из своего ТТ. Что характерно в их морали: ему дадут отгул за то, что он убил не такого, как он.
— За ним Закон…
— Закон писан толпой. Между прочим, и в том, и в другом случае должен присутствовать человек в белом халате. Только эти дезинсекторы никогда не поймут простой вещи: всегда родится тот, кто отличается от их толпы. Через неделю в этой камере появится новый смертник, и к его столу пожалуют новые насекомые. Толпа думает, что улучшает людской род, а на деле кружится в том же водовороте. Мичуринская селекция не в силах управлять вращением Земли…

Первую часть не публикую. Все знают, что такое авторское право в России.

Все совпадения имен, фамилий, географических названий являются случайными. В этой жизни всё случайно...

Осужденный
на жизнь

Часть вторая

Кольцо Серпентины
Сержант Будаков лузгал прогорклые семечки на лавке у автовокзала. "Вот ради этого горбатиться от зари до зари, — думал он, с ненавистью сплевывая шелуху, — а потом полгода патрулировать: не срезали бы да не выкопали бы, да соленья из погреба не вынесли ..." В целом понимая политику правительства по развитию подсобного хозяйства, себя он, парень городской, в ней не видел и не мог понять родителей, которые на старости лет готовы все вложить в клочок худой земли, чтобы в итоге получить пару подсолнухов да два куля картошки. Для него "сыновний долг" в этом плане был каторгой, а сегодня, после дежурства, и подавно. Но благовидного предлога никуда не ехать как-то не выдумывалось.
Автобус задерживался, и сержант от нечего делать начал изучать снующий по площадке народец. Вот кучкой — барыги таксисты, этих трогать не моги, "крышует" сам начальник райотдела. Пяток цыганок в пестрых юбках; табор раскинул было палатки прямо в привокзальном газоне, оно и лучше было бы — краденое отслеживать, но начальство заставило выселить. Теперь за городом живут, а здесь то ли ворожат, то ли глядят, где что плохо лежит. Интересно, а эта вот среди них, рыженькая — ребенком украдена, что ли? Вон такие же бедолаги с ведрами да с тяпками. Каждый сам по себе, а в очах — дума об урожае ...
А этот, на каблуках и в шляпе — явно не местный. Прическа бабья и морда какая-то бабья, если бы не усики. Наверное, художник, аршанского рейса ждет. Охота в июле в черном сомбреро париться. На плече у коротышки болталась пустая спортивная сумка с портретом какой-то певицы. Налегке: где-то же еще ждут таких на готовенькое ... Каблуки и сомбреро пробудили в сержанте смутные воспоминания, но он тотчас забыл о "художнике". На припеке у билетных касс кошкой жмурилась на солнце молодуха в мини-юбке, со стройными полными ножками. Глядя в прищур сквозь дрожащее асфальтовое марево, Будаков начал мысленно раздевать незнакомку, обнаруживая под яркой блузкой хорошо оформившуюся грудь и курчавый, золотистый пушок в паху. "Это тоже транзитница, не из нашей пыли городской", — думал он, отмечая здоровый румянец и свежесть упругой кожи, не испорченной косметикой.
Шляпа внезапно возникла на уровне девичьих колен. Нашарив что-то в чахлом газоне, "художник" разогнулся и, отряхивая пыль с отглаженных брюк, протянул желтый кулачок незнакомке. На раскрывшейся ладони блеснул самоварным золотом массивный перстень с большим рубином.
— Что ж ты, красавица, фамильные ценности теряешь? — проскрежетал мужичонка в шляпе.
Будаков напряг слух. Смеренный с ног до головы презрительным взглядом, длинноволосый не смутился. — Вот, вижу, лежит у твоих хорошеньких ног, — он поднес перстень к глазам. — А безделушка-то дорогая, но ... — он попытался вкрутить в кольцо мизинец, — женская. Раз не твоя, придется другой даме подарить.
— В милицию неси свою побрякушку, раз самому не нужна, — парировала бойкая незнакомка, но по непроизвольному движению крепкого тела навстречу "художнику" сержант понял: "повелась".
— Вижу, вкус у тебя хороший, примерь, если хочешь, — вкрадчиво продолжил мужичонка. — Да всем-то не показывай, вон, гляди, цыганки уши навострили! Я вообще-то в таких вещах знаю толк. Сейчас рассмотрю его получше — и вся история, как на ладони, — продолжал он тараторить, непроизвольно увлекая девицу за угол автовокзала. — Когда я работал в Москве, в Грановитой палате ...
О Грановитой палате мужичок не успел рассказать: перед ними возник сержант Будаков и, сунув в нос "художнику" краснокожую ксиву, с непроницаемым лицом объявил:
— Пройдемте, гражданин. И вы, гражданка, тоже.
По спине Азарчука заструился холодный пот.
— На каких основаниях задерживаете невиновных? — проскрежетал он, сохраняя достоинство. Бесцветные глаза пробежали по всей двухметровой милицейской фигуре, задержались на оттопыренной слева куртке (там лежала бутылка "Жигулевского"). "Простак, но опасен", — заключил Андрей.
— А я-то чего, — завелась было спутница, капризно выпятив пухлую губу, на что Азарчук заметил неожиданно отеческим тоном:
— Власть есть власть. Сейчас товарищ разберется, и мы каждый поедем своей дорогой. Правда, товарищ сержант?
Будаков поежился, встретившись со стеклянным взглядом задержанного.
В окно каморки с облезлой табличкой "Пункт охраны порядка" с яростным жужжанием бились ярко-желтые осы, привлеченные запахом размякшей в ведрах конфискованной ранней клубники.
— Я на тебя, грабитель, управу найду! Так вот! — визгливым голосом, но не шибко-то уверенно, пятясь, объявила толстая, деревенского вида баба и натолкнулась мощным задом на выросшего в дверях Будакова.
— Ищи, матушка, ищи, а торговать на перроне все одно не положено, — утирая пот, старлей отправил в рот крупную ягоду и обратился к сержанту. — А тебе, Будаков, что не отдыхается?
— Да вот, задержал при незаконной сделке с драгметаллом, — сержант наконец-то нашел юридическое обоснование своему внезапному приступу служебного рвения, а строго говоря — обычной ревности.
— Девчонку давай, а с мужиком там посиди, чтоб не сбег. Не торопишься? — Будаков был рад, что нашелся повод не ехать на родительскую "дачу". Распределению обязанностей он обрадовался куда меньше, но молча прикрыл за собой двери и, устроившись на жесткой лавке, вперил взгляд в стеклянные глаза "художника".
Девушка хлопала на старлея непонимающими глазами.
— Фамилия, имя, где живешь, где учишься?
— Сорокина Вера. Живу в Слюдянке, в этом году закончила 9 классов.
— При каких обстоятельствах познакомилась с гражданином?
— С этим, че ли?
— Да с этим, с которым привели тебя.
— Я с ним не знакомилась, даже не знаю, как зовут.
— Тем более, не знаешь человека, а согласилась с ним идти неизвестно куда. Кстати, куда он тебя приглашал и с какой целью?
— Никуда не приглашал, сказал, пойдем на скамейку, посидим в саду, подальше от шпаны.
— О чем он говорил?
— Сказал, что я симпатичная скромная девушка.
— Что еще сказал?
Ей не хотелось говорить о перстне, но старлей, почувствовав заминку, заученно оттараторил:
— Учти, за сокрытие фактов, а равно за дачу ложных показаний, ты несешь ответственность по статье ...
— Он нашел перстень, возле меня, в траве. Он еще сказал: "К чему мне эта безделушка".
— Где же этот перстень?
— Вот, возьмите. — Вера сняла перстень со среднего пальца и с недовольным видом подала старлею.
— Какая ж это безделушка! Похоже, дорогой. Ты видела, как он поднял его?
— Поднял его возле моих ног. Я стояла у окна. Он как-то быстро оказался возле меня, и я сразу заметила у него в руках этот перстень.
— Дальше по порядку.
— Он стал внимательно его рассматривать, я тоже старалась рассмотреть, любопытно.
— Что он при этом говорил?
— Сказал, что перстень женский. Померил на свои кургузые пальчики, но ни на один не налезло. Тогда он дал его мне, сказал при этом: "К чему мне эта безделушка".
— Дальше.
— А че дальше, все.
— За перстень потребовал плату, не так ли?
— Ничего не потребовал.
— Тогда объясни, почему ты согласилась пойти с гражданином, как ты сказала, на скамейку в привокзальный сад?
— Я подумала, что такие сделки при свидетелях не делаются. Конечно, задаром я бы не взяла, хотя он взамен ничего не требовал. Больше мне сказать нечего. В этот момент к нам подошел этот ... из уголовки.
— Все, гражданка Сорокина, — сказал официальным тоном старлей. — Распишись в протоколе и можешь быть свободной.
Юная особа в нерешительности спросила:
— Могу я вернуть задержанному перстенек?
— Сами вернем, не волнуйся.
"Золото из-под цыганского молота. Черт принес этого долговязого, а я, похоже, нюх потерял. Ладно, эту бронзовую игрушку никто всерьез не примет. Не затеяли бы вещи проверять, нервы помотают", — Азарчук, с отсутствующим видом глядя в окно, каблуком медленно задвигал под лавку яркую спортивную сумку. Будаков, устав сверлить незнакомца взглядом, изучал расписание над его головой. "Похож на кого-то, на артиста, что ли. Какой из тебя артист — соплей перешибить можно, — он скользнул взглядом по равнодушной физиономии "художника", — так, в глазки посмотреть да за коленку подержаться. И ведь девку-то какую словил, сморчок. Сиди, сиди, скоро поедешь ..."
— На проходящий Иркутск-Аршан есть свободные места, — невнятно пробормотали динамики. "Художник" не шелохнулся. "Нет, не туда он ехать собирался. А вообще — собирался ли?" — Будаков пытался поймать за хвост ускользающую мысль: где он видел эту рожу. Но подходящий образ не отыскивался.
— Будаков, давай задержанного! — крикнул старлей, когда Вера раздраженным рывком распахнула дверь каморки. Сержант с сожалением проводил взглядом стройные полные ножки и жестом пригласил Азарчука в пристанище правопорядка.
— Угощайся, сержант, раз уж ты не на работе, — старлей кивнул на клубничные ведра. — Посиди пока, вдруг понятые понадобятся или еще кто. Ну что, — обратился он к Азарчуку, — золотишком, значит, приторговываем?
— Ну, во-первых, я ничем не торговал, а нашел в газоне эту безделушку. Во-вторых, мы с вами взрослые люди: какое же это золото?
— Ну, какое золото — экспертиза покажет, — многозначительно указал в потолок старлей, — а мы с вами давайте по порядку: фамилия, имя, отчество, откуда вы ... и так далее.
— Азарчук Андрей Николаевич, с тридцать восьмого, Иркутск, 40 лет Октября, 4-8, высшее, женат, двое детей ...
— Не спешите, Озорук, я же записываю. Работаете где? — Андрей злорадно усмехнулся про себя: Озорук так Озорук, если что, протокол твой весь псу под хвост, а вслух продолжил:
— Работаю инженером, предприятие режимное, "ящик" одним словом. Даже не знаю, что вам еще сказать.
— С какой целью приставали к несовершеннолетней Сорокиной?
— А разве она сказала, что я к ней приставал?
— Отвечайте на вопросы, Озорук. Говорила не говорила, но сержанту вы дали повод задержать вас.
... "Икарус", фыркнув в лицо вонючим дымом, медленно выплыл с автовокзала. "Сволочь, лыбишься еще! — Вера показала язык зеркалу заднего вида и побрела в кассы смотреть расписание. — Этот козел еще с колечком, из-за него кругом опоздала", — не найдя в расписании ничего утешительного, она бросила взгляд на то место, где минуту назад сидел этот странный с усиками. Из-под лавки приветливо улыбалась эстрадная певица.
— Козел, по милициям меня за тебя еще не таскали, — процедила Вера и, как бы невзначай оглянувшись на кассира, дремлющую за мутным стеклом, накинула на плечо легкую спортивную сумку и зацокала каблучками к выходу. "Ищи-свищи свои вещички", — мстительно подумала она, прикидывая, где перекантоваться до вечерней электрички.

Азарчук неожиданно рассмеялся.
— Мне что, товарищ лейтенант, восемнадцать — приставать? А безделушку я ей подарил от чистого сердца: увидел, что понравилась. Вы же понимаете, тащить подобное домой просто несерьезно.
— А чего же ты с ней за угол отправился? — подал голос сержант, уже сто раз пожалевший, что из-за этого зануды не попал на ненавистную дачу. — Чего ты ей по пути заливал?
— Товарищ лейтенант, сержант не свидетель, он лицо заинтересованное. Я прошу прекратить этот произвол, — с достоинством изрек Андрей.
— А вы, Озорук, нам тут не указывайте. Будаков, — обратился старлей к сержанту, — иди-ка, поищи свидетелей, раз ему не нравится. Да заодно, слышь, Сорокину прихвати, узнаем, на каких основаниях он предлагал ей сделку.
Сержант, бросив на Азарчука испепеляющий взгляд, отправился выполнять приказ.
Крупная оса, оторвавшись от сочных ягод, тяжело поднялась и с гулом бомбардировщика начала делать круги перед лицом Андрея. Насекомые вообще проявляли к нему слабость. А эта так и норовила приземлиться на нос. Андрей, яростно отмахиваясь, непроизвольно хлопнул себя по лицу и поймал обалдевший взгляд милиционера.
— Ну-ка, что там у вас? — Азарчук, холодея, ощутил, что его щегольские усики показывают теперь примерно без десяти пять. Пытаясь свести все к шутке, он медленно, как присохший пластырь, отодрал свой камуфляж, аккуратно снял парик вместе со шляпой и, виновато улыбаясь, пробормотал:
— Вот, видите, какие уж тут девочки!
— С какой целью скрываете свою внешность? — проговорил старлей, и лицо его приняло еще более обалдевшее выражение.
— У вас была бы такая, вы бы тоже, может быть, скрывали. Кобзона же никто не задерживает только за то, что он всегда в парике.
— Документы у вас с собой есть на имя Кобзона? Тьфу ты, на имя Озорука?
Азарчук нарочито медленно начал изучать содержимое своих карманов, но ответить так ничего и не успел. На пороге возник давешний сержант.
— Че-пэ, Михалыч! — только тут он опознал в лысом мужичке задержанного. Он что-то быстро накарябал на листочке бумаги, ежесекундно оглядываясь на Азарчука. Физиономия старлея вытянулась еще больше.
— Карпенко! — заорал он в форточку. В засиженном мухами окне появился красный околыш постового. — Быстро сюда и глаз с задержанного не спускать!
Пока дверь каморки была открыта, Азарчук успел оглядеть кассовый зал. Им овладел панический страх. Сумки с портретом Мирей Матье под лавкой не было.

Толпа у ларька "Союзпечать" понемногу рассасывалась. В траве у бордюра в нелепой позе, вцепившись белыми пальцами в кустик акации, лежала Сорокина Вера. Старлей узнал ее скорей по мини-юбке и цветастой блузке: в синюшной маске с выпученными глазами не было ничего от юной слюдянской красавицы. Сквозь толпу пробился врач в замусоленном халате. Рывком, не обращая внимания на зрителей, перевернул девушку на спину, задрал блузку, приложил стетоскоп к груди. Потом зачем-то тронул веки на синюшном лице, оглянулся на милиционеров. Только тут старлей заметил на вздувшейся шее впившийся в нее узкий железный браслет. Он попытался найти застежку, но чешуйчатое тело, казалось, вросло в кожу. Он мысленно прокрутил картину допроса. Нет, не было на ней этой штуки.
— Будаков, у нее с собой вещи были? — спросил старлей сержанта. И тут Будаков с высоты своего роста увидел в чахлых кустиках нечто, заставившее его похолодеть: на него смотрело лицо эстрадной певицы с длинной челкой. Он даже вспомнил ее фамилию: Мирей Матье. Складка на сумке превратила обворожительную улыбку француженки в злорадную ухмылку.
— Ни хрена себе на дачу съездил, — пробормотал сержант. Та мысль, которую он тщетно ловил за хвост, материализовалась и приняла реальные зловещие очертания: "художник" как две капли воды походил на фоторобот, о котором начальство частенько напоминало на разводе. В реальность его, впрочем, мало кто верил — образ убийцы никак не склеивался с обликом голубоглазого коротышки с педерастическими усиками.
Подъехал горотделовский "уазик" с криминалистом и следователем прокуратуры. И без того немногочисленные свидетели предпочли ретироваться. Странное клокотание вырвалось внезапно из горла мертвой Сорокиной. Железный браслет, сам собой расстегнувшись, упал в траву. "Чертовщина какая-то, — подумал Будаков, и ему впервые в жизни захотелось перекреститься. — Но ведь этот сидит себе в комнате милиции. Не по радио же она управляется!" — он почему-то ни на секунду не усомнился, что фокус с браслетом — дело рук "художника".
— Не трать порошка, там, если "пальчики" и есть, так разве что мои, — окликнул старлей криминалиста. Эксперт поднял гибкое, почти живое змеиное тело, с удивлением разглядывая хвост-пилку. Он нажал на рубиновые глаза, вставил застежку в открывшуюся пасть. Тихо щелкнули фиксаторы. Он попытался разнять кольцо, но с каждым движением змея все глубже заглатывала зубчатый хвост.
Пока горотделовские прочесывали кустарник, Будаков отозвал старлея в сторону.
— Слушай, Михалыч. Я сегодня не на работе. И меня вообще тут нету, понял? Так вот, я не знаю, как сумка этого хрена попала к Сорокиной, но — зуб даю! — ошейник — его рук дело. И сумка, что в кустах валяется — его.
— Так он же из опорного не выходил, чего ты мелешь! — удивился старлей.
— Хрен знает, может, он нас загипнотизировал. Фокусник какой-то: сумка-то у него была, это я точно видел, а потом как испарилась!
— Так и скажи: просрал! — взорвался старлей. — А девка-дура, может, с ним сговорилась, пока он тебя "гипнотизировал".
— Не пори горячку, Михалыч. Ты и меня, и себя под дисциплинарное подведешь. В руках-то у нее — факт — ничего не было. А теперь при ней и сумка, и ошейник этот чертов! И труп на нас ляжет.
— Слушай, старлей, у тебя здесь ювелир какой-то объявился, — прервал их разговор подошедший следователь. — Удавка-автомат, сделана по принципу строгих наручников. Но здесь и место-то открытое, и что, как всегда, транспортная милиция ничего не видела?
— Не у меня, а у тебя: моя территория бордюром кончается, — парировал старлей. — А "ювелира" твоего, я, кажется, знаю, если только мы все тут не тронулись умом.
Следователь с явным недоверием выслушал историю о перстнях и исчезающих сумках. Допрашивать черт-те кого на непонятно каких основаниях было более чем нелепо, и объясняться потом с начальством за сержантскую паранойю ой как не хотелось. Но еще меньше ему хотелось вешать на себя "глухарь" с налетом чертовщины. Прежде чем беседовать с задержанным, которому сама милиция создала стопроцентное алиби, он все же решил созвониться с давним сослуживцем, руководителем операции "Дачник" подполковником Родзиным. Выслушав по телефону сбивчивый полуфантастический рассказ коллег, подполковник распорядился:
— Задержанного и вещдок — ко мне! Под предлогом торговли золотишком, подследственности по месту жительства ... ну и так далее. И ни о сумке, ни о женщине ему ни слова! Если он, конечно, и вправду не ясновидящий.
Предельно вежливо попрощавшись с Азарчуком и даже извинившись за причиненное неудобство, его проводили до "воронка". Дверца наглухо захлопнулась, и автомобиль, фыркнув голубоватым дымом, увез задержанного в Иркутск.
— Может, ты и правда словил маньяка, а может, просто перегрелся, — глядя вслед "воронку", задумчиво сказал старлей. — В любом случае — с тебя бутылка.

Маленького, серого мужичонку, прикованного наручниками к собственной руке, завел в кабинет старшего следователя Родзина майор Кудинов.
Азарчук почти не удивился, когда "воронок" с нацарапанной изнутри на дверце подписью "Петухи, готовьте жопы!", протарахтев по незнакомым улочкам, въехал в высокие железные ворота. "Просто так они все равно бы не отвязались. Вопрос: что у них есть против меня и кто слямзил сумку. У долговязого ума бы не хватило. Даже если и он — предъявить им все равно нечего". Он нехотя опустился на предложенный стул и приготовился к игре, в которой не знал козырей.
Вяло, враскачку подполковник начал допрос. Задержанный походил на человека-схему с безупречной биографией. Родился, крестился, женился ... Побившись часа два в непроницаемую стену, подполковник с облегчением отправил его в камеру. Под вечер вернулся стажер, "пробивший" Азарчуков адрес. Жена подтвердила, что такой-то здесь живет, но двери не открыла и "всякие тряпки" опознавать отказалась.
— Судя по голосу, ха-арошая стерва, — заключил стажер.
— Ладно, вызовем в установленном порядке, ты до завтра свободен.
Родзин с раздражением поглядел в окно. Солнце плавило железные крыши старого Иркутска, скатываясь по бледнеющему небосклону и обещая на завтра такой же погожий день. Жена уже, наверное, на даче, помидоры поливает ...
— А, гори они огнем, эти помидоры! — подполковник смачно плюнул в густеющий закат, задернул плотные шторы и по селектору приказал привести задержанного.
Невзрачный мужичок казался еще более бледным, но вел себя со спокойным достоинством.
"А ведь баба-стерва этого недомерка в ежовых рукавицах держит. Вроде весь чистенький, при пуговицах, но все равно какой-то неухоженный. Мужики-подкаблучники, что только и куролесят, как из дому вырвутся, — этот из тех". Он, конечно, сам не был ангелом, но по крайней мере малолеток обходил за километр. Родзина вдруг взяла злоба: не в помидорах дело, — его щелчком прихлопнуть можно, а он из себя оскорбленную невинность корчит.
— Речь пойдет о знакомых предметах, — сказал Родзин задержанному. — На поставленный вопрос будете отвечать "да" или "нет". Вопрос первый: на вокзале Шелехова вас задержали с сумкой?
— Нет, — ответил Азарчук, и глаза его округлились.
— Вас привели с сумкой в отделение милиции?
— Нет.
— Вы отдавали сумку гражданке Сорокиной?
— Нет! — с раздражением сказал задержанный.
— Сумку нашли в кустах, вы ее туда бросили?
— Н-нет! — выдавил Андрей.
Родзин показал Азарчуку нож с деревянной ручкой:
— Это ваш нож?
— Не-ет!
Он извлек похожее на портянку полотенце:
— Это ваше полотенце?
Тем же металлическим голосом без интонаций задержанный ответил:
— Не-ет!
— Коробочка с вазелином ваша?
— Не-ет!
— Ваши ответы соответствуют истине?
— Да-а! — проскрипел Азарчук.
— А вот ваша жена, Ксения Викторовна, признала и полотенце, и ножичек, — это был древний, как мир, дешевый прием, подполковник брякнул о жене так, ради проверки на вшивость, и внезапно понял, что попал в точку. В невыразительных глазах Азарчука отразился неподдельный ужас.
Родзин закурил, пустив кольца дыма. Одно из них, расширяясь, переплыло кабинет и нимбом повисло над тусклой лысиной Азарчука.
— У меня есть вещица, о назначении которой вы знаете лучше меня, — Родзин с напускным равнодушием искал что-то в ящике стола. — Сделано на оборонном предприятии, но сборка явно ручная.
Азарчук молча следил за манипуляциями подполковника. В сгущающемся полумраке кабинета блеснули рубиновые глаза, и холодное тело металлической змеи затрепетало на столе.
— Занятная игрушка, — выдавил Андрей все тем же бесцветным голосом.
— Несомненно, занятная. Тонкая работа! — Родзин поскреб ногтем блестящие чешуйки. — И сталь особая, не всякая ножовка берет. Все ведь сделано начисто, без последующей гальваники. Ну не умеют у нас хорошо хромировать — облезает!
— Нечто подобное я видел в одной книге о сокровищах Индии, — Андрей невольно потянулся к своему детищу.
— А значит, — продолжал подполковник, не обращая внимания на жест собеседника, — индусы ваши змейку не обезжиривали, и на деталях замка найдутся "пальчики" того, кто ее изготовил ... Что с вами, Азарчук?
Лысый карлик с невыразительным лицом покачнулся и начал медленно сползать с расхлябанного стула. Родзин непроизвольно вскочил и сделал движение к нему. Тогда задержанный, сменив немощь паралитика проворством дикой кошки, метнулся к столу. Неуловимым, стократ отработанным движением он защелкнул механизм на своей худой желтоватой шее. Бешено вращая бесцветными глазами, отскочил в угол и, хрипя, сполз по обклеенной несвежими обоями стене. На сдавленной шее вздулись жилы, на губах запенилась кровавая слюна ...
Первое, что почувствовал Андрей, была ломота в затылке и странное, неудобное положение, которое очень хотелось изменить, но что-то не давало. Из зеленоватого тумана выплыло сочувственное лицо следователя Родзина.
— Бросьте прикидываться, Азарчук, — голос подполковника вернул его к реальности, — если есть замок, то есть и ключ ... Руки-то поберегите!
Сознание возвращалось, и Андрей понял, что неудобство доставляют руки, скрепленные за спиной металлическими "браслетами". Родзин, поигрывая сверкающей змейкой, то вставлял хвостик в раскрытую пасть, то вынимал, нажав на неприметную чешуйку в змеином загривке ...

Несмотря на то, что две недели пациент отделения судебной психиатрии упорно молчал и на расспросы врачей отвечал односложными "не помню", в камеру он вернулся с диагнозом: "Психопатическая личность смешанного круга. Вменяем, способен контролировать свои действия и предвидеть их последствия. Память, интеллект — без особенностей". Андрей не пытался разыгрывать сумасшедшего: аналитический ум подсказал ему, что игра пойдет "в одни ворота" — его познаний в психиатрии было явно не достаточно для игры с профессионалами.
Пока Андрей отдыхал в психушке, Родзин, выполняя рутинную работу, пригласил супругу, Ксению, 52-летнюю, невысокого роста женщину. Она опознала нож, полотенце и баночку с вазелином, при этом неподдельно удивилась, зачем он таскал это с собой:
— Сумку я у него не видела, а может, не замечала, — видно было, что муж ей так же дорог, как прошлогодний снег. Она даже не поинтересовалась, что с ним. Видя такое отношение к супругу, Родзин попросил ее рассказать о личной жизни:
— Правдивый рассказ поможет в дальнейшем правильно оценить нашу позицию по отношению к вашему мужу.
Ксения посмотрела на следователя с некоторым любопытством и без всякой тревоги в голосе спросила:
— Что же он натворил?
— Пока подозреваем в некоторых преступлениях.
— С ножом и полотенцем? — спросила она, привычным движением поправляя шестимесячные кудряшки.
— В кабинете следователя, да еще по особо важным делам, задает вопросы следователь, — сказал официально Родзин. — Итак, я вас слушаю.
Азарчук говорила, словно читала по книге, потому, что жизнь свою, которая протекала по жизненному болоту незаметной речушкой: без горестных и без ярких дней, скучно, нудно, без любви — знала, как содержание мексиканского телесериала.
Лишь раз, услышав о субботних отлучках "по делам книголюбов", Родзин переспросил:
— Есть ли у него женщина на стороне?
На лице маленькой, некрасивой, но аккуратной женщины появилась ехидная улыбка, и следователю стало все ясно:
— Значит, на сторону не бегал.
— Какое на сторону, красавец нашелся. Да с ним ни одна дура кроме меня в постель не ляжет, и то ... — тут она осеклась и замолчала.
— Хотели бы увидеть своего мужа?
Азарчук вздрогнула, словно ей предложили посмотреть на что-то гадкое, отвратительное.
— У меня к вам еще один вопрос, — Родзин извлек из стола сверкающую холодным, как осенние звезды, блеском, железную змейку. — Это украшение вам знакомо?
Женщина восхищенно проговорила:
— Что вы, такую красоту вижу впервые! — потом, потускнев, как свежий срез свинца, спросила: — Стащил, че ли, Андрюха эту штуковину?
— Хуже, — сказал следователь.
— Что же может быть хуже?
Родзин закурил, и кольца-нимбы поплыли под потолком кабинета. Ксения поняла, что разговор окончен.

Для виду Азарчуку продолжали "шить" сбыт фальшивых украшений. С режимного завода срочно запросили биографические данные. Когда папка под номером ХХХ-ХХ легла на стол следователя по ОВД, он прочитал ее от корки до корки, развел руками. Чист, как стеклышко: не привлекался, не участвовал, не был, и т.д., и тому подобное. Честный муж и примерный работник. "Все правильно, так и должно быть. А могли бы найти раньше. Могли бы сохранить жизни многим невинным девчонкам. Вот ведь зараза, прав оказался американец!"
Родзин отправил изобретение Азарчука в НИИ на техническую экспертизу.
— Но эта-то дурочка малолетняя с чего его на шею напялила? И как змеюга вообще попала к ней в руки? — о том, что шелеховские коллеги попросту "прощелкали" сумку с портретом Мирей Матье, в официальном рапорте умалчивалось.
Очень некстати о маньяке-убийце пронюхали телевизионщики. Притащились с аппаратурой, установили в коридоре. Их выгнали в шею. Инцидент вылился в туманный репортаж о "милицейском беспределе". Их можно было понять, они делают доброе дело. Народ должен убедиться собственными глазами, что маньяк-садист изолирован и обществу не угрожает.
Азарчук на допросах упорно все отрицал. Даже очевидное — инцидент со змеей — объяснял "минутным затмением". А знание секрета — "минутным озарением". После того пароксизма преступной слабости — знал же мент, мерзавец, больное место! — он снова превратился в "человека-схему". А ко всему Родзин сам, спасая самоубийцу, стер его "пальчики" с проклятой змеи. Доказать ее принадлежность Азарчуку почти не представлялось возможным. Анализ спермы, на который возлагались надежды, не значил ни "да", ни "нет": в медицинской бумажке говорилось лишь, что сперма, обнаруженная там-то и там-то, могла принадлежать тому-то и тому-то. А могла, соответственно, и не принадлежать.

— Выделишь мне тихую палату — полежать, подумать ... — Родзин встретился со стародавним приятелем в буфете "Охлопкова", куда сбежал со второго действия неимоверно скучной премьеры. По театрам его таскала жена, несостоявшийся музыкант, считавшая, что без этого человек "дичает".
— Кто здесь одичал, так это они, похоже, — доктор Дильман повел глазами в сторону зала. — Если слово "жопа" вызывает у публики такую бурю эмоций, это значит, что драматургу просто больше нечего было сказать. Да и некому.
Оба они выросли в старом иркутском дворе, но последние два десятка лет встречались редко: преимущественно на похоронах общих друзей да вот так вот, случайно: известно ведь, семья да работа, что еще общего у "совков". К тому же вечное диссидентство Дильмана (не помешавшее ему, однако, "пробить" на институтской кафедре "псевдонаучную" тему психоанализа и даже накатать какую-то диссертацию о гипнозе в лечении алкоголизма) всегда раздражало бессменного комсомольского лидера, а позже секретаря партячейки Родзина. Но сегодняшняя неожиданная встреча казалась почему-то как нельзя более своевременной.
— Медицина по точности — вторая наука после богословия. И вообще — не путай меч карающий со скальпелем врачующим, хотя и то, и другое есть режущие предметы, — ответил Дильман на сетования подполковника по поводу расплывчатых заключений. — Мы же делаем принципиально различные вещи: лечим тех, кого вы калечите. Вам надо надольше засадить, а нам пораньше выписать.
— Я ведь не новичок, я нутром чую, что этот тихий шизик и есть тот самый "иркутский потрошитель"! А ваши сочли его вполне здоровым. Ну не может нормальный человек ради минутного кайфа отправить на тот свет десятки себе подобных!
— Ага, вы, значит, можете, а он не может! — Дильман вдруг перестроился на серьезный лад. — Строго говоря, все эти монстры больны и под расстрел идут в угоду обществу. Это потому, что мы не знаем, как лечить. А твоего потрошителя я видел, но я же не эксперт, я лекарь. Вам-то что надо: чтоб он был психом?
— А если так: отыскать истину?
— Философ учил: истина посередине. Раз не было еще суда, значит, у нас ему "нарисовали" какую-то психопатию. Башкой уродлив, но вменяем. А что там, в башке, никого не интересовало, поскольку команды думать не было. Вот ты теперь и думай. Каков запрос — таков ответ.
— Ну, а если на него подействовать этим вашим гипнозом? — Родзина начали раздражать докторские укусы, но дело было дороже.
— Тогда он забросит девочек и начнет потрошить мальчиков. Браво, маэстро: вы этого хотите?
— Я хочу, чтобы люди, наконец, спокойно уснули ...
— ...то есть загипнотизировать общество. Но тут, как говорится, медицина бессильна.
— Да она у вас всегда бессильна! — сонная буфетчица за стойкой встрепенулась и бросила недобрый взгляд в сторону Родзина. — Неужели какой-то чикагский вундеркинд смог вычислить его, не пересекая океан, а наша родная медицина неспособна забраться в его мозги и достать оттуда — ну, хоть шерсти клок, хотя бы мотивы?
— Коктейли здесь мешают из ... — Дильман посмотрел стакан на свет и уже серьезно обернулся к Родзину, — не буду говорить из чего. Твоя ошибка — тоже смешиваешь все без разбора. К понедельнику четко сформулируй мне задачу: у меня, в конце концов, две девки растут, я не хочу за них бояться. То есть: что ты о нем хочешь узнать. Но упаси тебя Аллах направить его "на гипноз": самого сдадут в психушку. Требуй повторной экспертизы: дескать, возникли сомнения относительно вменяемости ... в общем, не мне тебя учить. А с главным договоришься приватно. Но учти, судя по его маловыразительной роже, он может вообще оказаться негипнабельным, а то, что он сотворит под гипнозом, не может быть истолковано против него. Так что подумай: тебе оно надо?
— Граждане, закрывамся, после антракта буфет не работат, — буфетчица, сдернув чепец, напялила песцовую шапку. — Стакане вот здеся поставьте.
— Еще бы они не смеялись над "жопой", — проворчал Дильман, чиркая зажигалкой под табличкой "не курить". — Если театры и начинаются с вешалок, то кончаются ... "вот здеся".

Читая подробный рапорт подполковника, Дильман все больше мрачнел. Отодвинув желтоватые листы, он бросил взгляд на фотографию, с которой широко поставленными бесцветными глазами смотрел узкоплечий, широколобый, весь какой-то зализанный человечек. Искусство тюремного фотографа окончательно лишило непропорциональное лицо какого-либо выражения.
— Или я ничего не понимаю, или этот твой Азарчук баб видел только в эротических снах.
— Факты, знаешь ли, говорят обратное. Мы, считай, реконструировали несколько эпизодов, и везде фигурирует маленький прыткий субъект с широко расставленными глазами. Я тебе много рассказать не имею права, но, поверь моему опыту, — "серийный" — он.
— Ну, тогда в обмен на тихую палату для тебя я попрошу тихую камеру для моей семьи.
— Подельников боишься? Азарчук, безусловно, одиночка. И, потом, кто же будет знать, что он не в тюрьме, а в больнице?
— Врачебная тайна — штука относительная. Да и ваша — тоже. Короче говоря, выполняй все формальности и учти: чудес я тебе обещать не могу. Диплом не позволяет.
— Во всех нас есть что-то от бабки-гадалки, — сказал Родзин и, собрав в портфель листы рапорта, распрощался.

Повторная судебно-психиатрическая экспертиза была назначена в ноябре. Для Андрея, считавшего себя волком-одиночкой, после тюрьмы больничная палата показалась чуть ли не курортом: он обнаружил, что даже общество криминальных полуидиотов, под завязку набитых психотропными лекарствами, куда лучше, чем гулкая камера следственного изолятора. Он наблюдал за их круглосуточной суетой, слушал немудреные жизненные легенды и фантастические романы параноиков и все больше отделял себя от этого странного общества. Впрочем, с позиции здорового он даже где-то сочувствовал этим обделенным жизнью людям. Находил он в себе и некоторое сходство с ними: многих направляла "на дело" необъяснимая "высшая сила" под разными именами и с разными обоснованиями. Самым забавным ему показался рассказ слесаря с ликероводочного: за обеденный перерыв тот перепилил массивную цепь привода главного конвейера:
— Я четыре полотна сломал, весь в поту, а мне голоса говорят: пили скорей, алкоголиков меньше будет.
Завод встал на целую смену, а вменяемость слесаря-алкоголика теперь была чуть ли не государственным делом: то ли ему отвечать за миллионные убытки, то ли он в силу душевного заболевания неправильно понял политику партии ...
Здесь, на продавленной больничной койке, сделал Азарчук и еще одно открытие: когда, удушенный собственным изобретением, он на несколько мгновений "перестал быть", пришло то неземное, райское блаженство, о котором он грезил всю свою жизнь: умчались боль и страх, Андрей перестал слышать собственные предсмертные хрипы, а вместо них откуда-то из сверкающих глубин небытия полилась чарующая и торжественная музыка. Тело потеряло вес и, приподнявшись над землей, медленно поплыло туда, навстречу этим завораживающим звукам, навстречу свету, непохожему на пыльный иркутский закат. Вот оно, избавление ...
Когда в приемном покое — тогда еще, летом — Андрей переодевался под бдительным оком двух милиционеров-срочников и краснорожего санитара, он обнаружил на отглаженных позавчера женой белых плавках со школьных лет знакомые влажные пятна. Только через пару дней, когда ощущение реальности вернулось окончательно, он понял тайный смысл того, что произошло тогда в кабинете следователя. Он открыл тайну Рая, он побывал там, откуда не возвращаются. Выходит, то блаженство, которое он испытывал, приникая к извивавшимся в предсмертных судорогах телам своих жертв, было взаимным? Да он не получал и десятой доли того, что получали они благодаря ему!
В Андрее вновь поднялась бурлящая волна той до боли привычной ненависти, которая двигала всеми его поступками на протяжении последних тридцати лет. Твари, животные, белотелые сисястые твари! Даже перед смертью они обманывали его, насмехались, симулируя адовы муки, а на самом деле отхватывая напоследок сторицей того, чего ему не суждено было испытать на протяжении всей наполненной страданиями и непрерывным самосовершенствованием жизни!
Впервые за многие годы Андрей дал волю слезам. Захлебываясь беззвучными рыданиями под синеватым светом больничного ночника, он впервые в жизни проклинал Всевышнего за его недальновидность, за то, что тот вовремя не намекнул, что возмездие его на самом деле не месть, а благо. Он проклинал навеки утерянную Серпентину, безмозглый кусок железа, который подвел в первый раз в жизни, когда назначением его было спасти хозяина. Проклинал подполковника, между делом разгадавшего секрет изобретения, ставшего для владельца смыслом Бытия ... Скорчившись на комкастом, пропахшем мочой матрасе, он вновь ощутил себя маленьким, одиноким и беззащитным, как в те далекие годы, когда он по воле материной то ли лености, то ли бедности стал "инкубаторским".

За "инкубаторских" полагалось в лоб: учащиеся школы-интерната тем и отличались от детдомовцев, что, кроме неудобной серой школьной формы (единственное, что в ней было привлекательно — широкий, почти армейский ремень с буквой "Ш" в обрамлении бронзовых колосьев), имели собственную "повседневку", а на выходные распускались домой. Андрей не очень-то стремился увидеть пьяненькую материну физиономию, но еще меньше ему хотелось весь день слоняться по пустому гулкому зданию интерната со сводчатыми потолками и окнами-бойницами: в какие-то стародавние времена здесь была то ли семинария, то ли монастырь, и, как говорили, по коридорам ночами блуждали привидения в монашьих одеяниях. Правда, рискованные экспедиции после отбоя ни разу к поимке призрака не привели, зато регулярно приводили к встречам со страдающим бессонницей интернатским сторожем, одноруким выпивохой Мархандаевым. Мархандаева бдительность в свою очередь оборачивалась многочасовым стоянием ловцов привидений на холодном мраморном полу умывалки. А там рождались новые, еще более леденящие душу легенды ...
В выходные Мархандаев наглухо запивал, и хозяйкой опустевшего монастыря становилась "Черная кошка" — банда дикарей из отдаленных районов, разъезжавшихся по своим заимкам и приискам только на каникулы. Верховодил ими бодайбинский переросток, придурковатый Гуня. Считалось, что именно Гуня, просидев три года в четвертом классе, путем долгих изысканий изобрел свой метод заточки бронзовых пряжек с буквой "Ш". Он же на свалке соседней автобазы добывал из аккумуляторов свинец, который превращал предмет школьного единообразия в грозное оружие. Ремнями пластались на заднем дворе — между собой и с местными, и никакими шмонами администрации не удавалось навсегда выплавить свинчатки из гордых "Ш" в обрамлении колосьев.
Андрею свинца на пряжку не полагалось. Ему вообще многого не полагалось — с тех пор, как он невзначай сбрехнул, что его батя — посмертный герой Севморпути. Кто-то из Гуниных шестерок, проникнув ночью в учительскую, наутро сделал всеобщим достоянием красовавшийся в графе "отец" Азарчукова личного дела жирный прочерк. Безотцовщину ему еще бы простили: мужики в те годы вообще были редкостью, но за геройский трёп сопливые патриоты навечно приговорили большеголового, острого на язык и "больно грамотного" дистрофика к званию "Выблядок".
По выходным Выблядку не полагался компот, зато полагалось выслеживать на помойке крыс и отлавливать тощих бродячих кошек, которым Гуня устраивал показательные казни. В заплечном деле он был большой мастак: его папаша возглавлял бодайбинскую сеть ГУЛАГа. Особо Гуне нравилось "колесование", когда несчастное животное намертво привязывали к тракторной покрышке и запускали ее под откос, к вонючей безымянной речке. В ней же — получившей топоним Зассыха — по весне отлавливали и надували через соломинку гирлянды пучеглазых лягушек. Если попасть из рогатки бутылочным осколком в плывущий по грязной воде голубоватый пузырь с беспомощно раскоряченными лапками, он лопался с карточным треском, и кружащуюся в водоворотах пустую шкурку топили камнями с боевым кличем "получи, фашист, торпеду!"
В Андреевы обязанности входило кошек вешать. Для этого служил специально выбранный угол интернатского чердака. В колеблющемся свете украденной из Ново-Иннокентьевской церкви свечи отчаянно шипящего и царапающегося "врага народа" обхватывали за шею вощеной сапожной дратвой, один конец наматывали на старинный квадратный гвоздь в черной лиственничной балке, а от "исполнителя" требовалось с силой тянуть дратву за свободный конец, не допуская, чтобы "коварный ставленник мирового империализма" невзначай выкрутился из петли или перекусил орудие казни. По первости его жестоко, до кишок, вывернуло: за неимением приблудных "агентом империализма" стала ласковая столовская Дуська, которой он не раз с ладони под столом отдавал редкие кусочки мяса. По дороге на чердак Андрей от пронзившей его жалости залился слезами, Дуська принялась вылизывать его шершавым языком. Он истово гладил белый, с черными крапинами затылок и, глотая соленую влагу, продолжал, спотыкаясь, подниматься по черной, пахнущей тленом чердачной лестнице. Не исполнить приказа было невозможно: Гуня недвусмысленно объяснил, кто в таком случае будет "империалистом". Андрей не сомневался: Гунина рука не дрогнет, только дратву он найдет потолще.
Однажды чердачную "тайную вечерю" посетил сам Мархандаев. Он долго и методично, стоя у чердачного лаза, единственной рукой отвешивал подзатыльники пацанам, скатывавшимся по крутой лестнице прямо в руки торжествующей, ставящей размашистые "птички" в вечернем журнале, воспитательнице по кличке Ева Браун. Андрей, слушая сочные шлепки, перемежающиеся с частыми ударами собственного сердца, вжимался в горячий кирпич дымохода. Перед его глазами на фоне пыльного слухового окна в такт шлепкам раскачивался скрюченный когтистый силуэт очередного "врага народа". Внезапно ему стало смешно: щекастый кругломордый котяра с хищным, к прижатым ушам, разрезом недобрых узких глаз при жизни как две капли воды походил на сторожа Мархандаева.
Поглощенный зрелищем казни ненавистного стража порядка, он опомнился лишь тогда, когда лаз гулко захлопнулся. Андрей на цыпочках подобрался к выходу и услышал ржавый скрежет замка. Его на мгновение охватил леденящий ужас. Мархандаев, бормоча что-то на непонятном языке, топтался на чердачной лестнице. Затем его по-таежному мягкие шаги растворились в скрипах и тресках старинного здания. Андрею представилась веселая компания, которая сейчас, выстроившись в одинаковых сатиновых трусах на мраморном полу умывальника, слушает нудную мораль Евы Браун, и ему снова стало смешно. Он с удовольствием представил себе костлявые, в цыпках, Гунины ступни, которые тот поочередно ставит друг на друга, стремясь оторваться от грязно-белых, словно из тротуарного зимнего наката вытесанных плит, успокоился окончательно и на ощупь пробрался в обжитой угол. Ощупью нашел коробок и запалил тощую церковную свечу ...
Утром он, обнаруженный спящим на корточках у остывшего дымохода, хорошим литературным языком выложил директору все, что знал о задворках интернатской жизни. Как прилежного ученика, к тому же чистосердечно раскаявшегося, его сперва отправили в пустую столовую, где он наконец-то наелся от пуза, а потом в класс. Вечно гонимый Выблядок внезапно стал героем дня, увлеченно повествуя об увиденных им наконец-то монастырских привидениях. Пацаны слушали заведомое вранье, завистливо охая, и назавтра, проснувшись на скрипучей сетке, Андрей с удовлетворением отметил, что его тапочки впервые за эти годы стоят у кровати, а не плавают в сортире, и одежда не завязана тройным "морским" узлом. А сторож Мархандаев, вынося на помойку своего завонявшегося двойника, с удивлением обнаружил, что тот аккуратнейшим образом, посредством тонкой проволочки, лишен своего мужского достоинства. Яйца, как драгоценный амулет, болтались на передавленной дратвой лохматой шее.

Через неделю загорелся тюфяк в сторожке Мархандаева. Сам сторож, находясь в очередном запое, едва не задохнулся в дыму и был спасен лишь благодаря умелым действиям пожарной дружины. Еще через пару дней в интернате появился откормленный моложавый полковник с бордовыми петличками. Вразвалочку выйдя из директорского кабинета, начальник бодайбинских лагерей молча разложил Гуню на парте и, как будто делая обыденную работу, с десяток раз прошелся по Гуниным мослам его собственным школьным ремнем. Залитая свинцом пряжка оставляла на тощей заднице четкие литеры "Ш" в обрамлении пышных колосьев.
Захлебывающегося соплями, всхлипывающего Гуню увели в спальню. Андрей с восхищением взирал на сейфообразную фигуру полковника: ему казалось, что в образе бравого начлага интернат посетила сама Справедливость. Чувствуя собственную косвенную причастность к Ее торжеству, он, чтобы укрепить эту связь, даже напросился потрогать рубчатую рукоять полковничьего нагана. Андрей с упоением вдыхал запах скрипучей кожаной портупеи и чувствовал, как с каждым вдохом приобщается к Силе и Власти.
Торжество Азарчука длилось недолго: кто-то из шестерок услужливо напомнил поверженному, стонущему в постели, но по-прежнему влиятельному Гуне, что за спичками в тот вечер был командирован именно Выблядок. За возмездием дело не встало. Поскольку школьные ремни были решением начальства сданы в интернатскую каптеру — на очередную выплавку свинца из пряжек, — экзекуцию вершили мокрым вафельным полотенцем. Тяжелый узел с хрупом гулял по выпирающим ребрам Андрея, жгут полотенца, казалось, обвивался вокруг хребта, Гуня довольно похрюкивал, приподнявшись на койке, а Азарчук, впиваясь зубами в потный носок, который ему предусмотрительно запихнули в рот, ждал, как спасителя, как Бога (или как бурхана?), ненавистного Мархандаева. Но бурхан, получив, по-видимому, от бодайбинского гостя отступной, валялся без задних ног на новом, со склада полученном тюфяке, сотрясая храпом монастырские своды. Кто-то из сменявших друг друга шестерок неумело мазнул узлом по крестцу, и Андрей ощутил вдруг знакомую горячую волну и явственно представил себе, как бьется в петле, скаля тонкие клыки, бродячий мархандаевский близнец. Он выплюнул вонючий Гунин носок и неожиданно для опешившей "Черной кошки" рассмеялся мелким, как сушеный горох, смехом...
...Задремавший было санитар встрепенулся, но синеватое в свете ночника лицо пациента вновь приобрело взамен блаженного привычное кукольное выражение. "Видно, показалось," — подумал санитар. "Нет, не показалось, — Азарчук мысленно ощупал свое тщедушное тело. — С чего бы это — на шестом-то десятке!" — Он, спасаясь от света, натянул на голову одеяло и забылся сном праведника.

Утром тонкошеий солдатик приковал наручником руку Андрея к своей, они долго кружили какими-то коридорами, спускались и поднимались по бесконечным лестницам, пока не оказались у массивной двери с надписью "Гипнотарий". К разговору с доктором Азарчук был внутренне готов: после ночи, принесшей прозрение, он выглядел неожиданно спокойным и равнодушным, однако понял еще одну, предельно простую вещь, от которой кровь застывала в жилах и сердце, не в силах протолкнуть ледяные пробки, начинало судорожно биться о прутья грудной клетки. Это была, в общем-то, банальная истина: он умрет. Причем умрет скоро: эти твари в серых шинелях, не прочитавшие за свою жизнь и десяти книг, вцепились в него мертвой хваткой и, если им не удастся отправить его на тот свет законным путем — что ж, придушат ночью в камере или случайно застрелят при попытке к бегству ... Он и в «одиночку»-то напросился сам после как бы невзначай рассказанной Родзиным истории про одного «детоёба», которого прапорщик – видать, по ошибке, — завел с допроса не в свою камеру. За ним и был-то всего один эпизод, по пьянке согрешил с падчерицей. Наутро все обитатели камеры – сорок шесть человек, включая трех «машек», — как один твердили: дескать, спали, ничего не слышали. На вскрытии в прямой кишке подследственного обнаружили две водочные бутылки. Эксперты так и не смогли понять, как стеклотара там, внутри, ухитрилась разбиться вдребезги. Прапорщику за невнимательность объявили замечание.
За двенадцать лет собственной неуловимости Андрей убедился: это Сибирь, здесь закон — тайга, а прокурор — медведь. И этим серым чурбанам невдомек, что они сговорились лишить жизни, может быть, величайшего мыслителя всех времен. Каких-то семь лет до пенсии, а там, глядишь, угасли бы сами собой страсти, появилось бы неограниченное время и, возможно, из-под пера безвестного доселе скромного инженера по снабжению Андрея Николаевича Азарчука возник бы философский трактат, подытоживший полувековые размышления, и затмил бы Фрейда, Ницше, Шопенгауэра, да и Ленина — всех вместе взятых ... А потом, когда к нему придет мировая слава, он напишет еще одну книгу — Книгу Жизни, где с протокольной точностью изложит вехи своего великого жития, не утаив ни мысли, ни шага. От юношеских страданий через озарение к созданию философии, краеугольным камнем которой станет Благо Лишения Жизни. Книгу переведут на сотни языков, над ней будут содрогаться и рыдать целые континенты, а автора помилуют за давностью лет и благодаря всемирной известности ... Впрочем, нет пророка в своем Отечестве: здесь никогда не поверят, что на такие великие мысли способен простой иркутский инженер, и книгу, в лучшем случае, сочтут блестящей мистификацией или литературной обработкой воспоминаний какого-нибудь лондонского Джэка Хейга, перенесенными на российскую почву ...
Солдатик переминался с ноги на ногу, ему явно хотелось в туалет, и мерзкое ощущение елозящего по запястью наручника вернуло Андрея на бренную землю, к тяжелой двери с надписью "Гипнотарий". "Ничего не будет, — подумал он. — Ни Книги Жизни, ни нового философского учения, ни всемирной известности. Хотя насчет последней — как знать ... Если им удастся доказать хотя бы десятую часть мной совершенного, славы Прокруста мне не миновать".
В конце коридора показался доктор Дильман. Поигрывая массивной ручкой-ключом с наборной рукояткой (все двери в психушке открываются такими ключами сродни железнодорожным, и работники как будто стремятся перещеголять друг друга их вычурностью и размерами), он кивнул Азарчуку как старому знакомому и, указав на "браслеты", бросил солдату тоном, не терпящим возражений:
— Уберите это!
Обрадованный солдатик долго не мог попасть крошечным ключиком в скважину наручников. "Да, у них тут своя иерархия, своя символика, а этот "двереоткрыватель" — вроде как "княжий скипетр", фаллический символ: у кого больше, тот и выше на лестнице власти", — подумал Андрей. Служивый наконец справился с немудреным замком и вопросительно уставился на врача.
— Туалет — шестая дверь направо, — с улыбкой произнес Дильман, вставляя свой наборный "фаллический символ" в квадратное отверстие под дверной ручкой.
Эта обыденная фраза — скорее, то, как она была произнесена — вдруг впервые в жизни пробудила в Андрее желание исповедаться. "Нет, не дождетесь, сволочи", — попытался он прогнать шальную мысль. Солдатик, ускоряя шаг, удалялся по коридору. Азарчук кинул взгляд на его долговязую фигуру, на окно, забранное поверх решетки мелкой сеткой Рабица, на шею доктора, курчавившуюся темным волосом поверх желтоватого воротничка. Доктор, скользнув выпуклыми карими глазами по воспаленным, еще более обесцветившимся от бессонницы оловяшкам пациента, перехватил его взгляд, поправил узкий воротничок и жестом пригласил Андрея в кабинет. Помедлив, Азарчук перешагнул порог, привыкая к полутьме гипнотария. Сзади по коридору зацокали подковки возвращавшегося конвоира. Доктор толкнул вторую дверь тамбура, пропустил Андрея вперед и мягко прикрыл тяжелую створку. Потом, подумав, прихлопнул ее до металлического щелчка.
— Н-да, доктор, это не тюрьма, — подал голос ослепший Азарчук. Скудная пища СИЗО (Ксения не особо усердствовала с передачками) и круглосуточное освещение наблюдательной палаты вконец посадили его сумеречное зрение. "Какой я волк-одиночка, — слепота куриная!" — с горечью констатировал несостоявшийся философ, ощупью отыскивая стул.
— На то и инструкции, чтобы их иногда нарушали, — ответил Дильман, включая настольную лампу. — Ну-с, Андрей Николаевич, вы обдумали вопрос о гипноанализе?
— Боюсь, что вас разочарую. Все эти Кашпировские и прочие шарлатаны созданы для того, чтобы дурачить простачков. Меня вы, я думаю, таковым не считаете?
— Уж сразу и шарлатаны, — Дильман усмехнулся. — Я ведь не балаганный гипнотизер. Психиатрия — не театр и не цирк, в чем вы, наверное, уже убедились. Впрочем, самое закрытое отделение все же лучше самой открытой тюрьмы ...
— Да, и самой просторной могилы ...
— Возможно. И все же это — не часть пенитенциарной системы. Психиатрия, даже судебная — это, если переводить буквально, врачевание души. Ну, а поскольку наука условно признала ее, души, существование, то мы с вами будем вести себя как материалисты. Если вы по какой-то причине откажетесь от сеансов или выяснится, что вы негипнабельны — что ж, Андрей Николаевич, не смею вас неволить. Хотя следователи вряд ли захотят потом облегчить вашу грешную душу.
— Я ... я не знаю, на каких основаниях меня держат за решеткой, а тем более вторично помещают в это ... заведение. Если виной всему поступок в кабинете этого ... Родзина, то моя жизнь — это моя собственность. У вас разве никогда не возникали мысли о самоубийстве?
— Даже об убийстве. И я, кстати, не считаю каждого самоубийцу душевнобольным. Но ведь не напрасно ни здесь, ни в тюремной камере вы не найдете ни шнурка, ни ремня ... Сон-то у вас хороший?
— Не жалуюсь, — поспешно ответил Андрей, почти не солгав: если в тюрьме он спал урывками, опасаясь, что сокамерники, традиционно знающие все обо всех, вдруг решат "опустить" его, не дожидаясь приговора, а после перевода в «одиночку» и вовсе потерял представление о времени суток, то здесь, среди стонов и всхлипов загруженных снотворным соседей, он проваливался в небытие как-то незаметно. Вечерние таблетки он, несмотря на усиленный контроль, приспособился прятать под зубную коронку и выплевывал при первой же возможности.
— Гипноз — это особое состояние, подобное сну. И как во сне все увиденное за день раскладывается по полочкам, так под гипнозом человек в состоянии разложить по полочкам всю свою жизнь. Вам ведь нужно это, Андрей Николаевич. Тем более учитывая ваши неординарные ... гм, поступки.
"Они все равно меня убьют, — тикало в мозгах Андрея с упорством часовой мины, — эта жизнь кончена, и Бог весть, что там, за этим кратким мигом неземного блаженства ..." Он вдруг отчетливо понял, что даже ради этого мгновения не сможет повторить свой случайный эксперимент. "Ни шнурка, ни ремня ..." Холодный пот заструился по тусклой лысине. Андрей почти услышал сухой щелк взводимого курка на уровне затылка. "Нет, господа-товарищи, не вы мне дали жизнь, не вам ее отнимать", — мысленно воскликнул Азарчук голосом киношного адвоката и внезапно осознал, что ему самому принадлежит лишь то короткое мгновение, которое называется "здесь и сейчас". Как бы ни была его жизнь похожа на существование постоянно мимикрирующего под безобидную букашку насекомого-вредителя, он каждым волоском своего членистоногого тела ощутил, насколько эта жизнь ему дорога. "О какой там душе говорит этот доктор: моя душа не помнит прошлых жизней. Кто сказал, что они есть — прошлые и будущие?"
— Попробуем, доктор. Разложим по полочкам.

Поздний звонок застал Родзина в ванной. Матеря начальство, которому не спится — кто еще может звонить в такое время следователю по ОВД — подполковник продолжал яростно тереть мочалкой волосатую грудь. Телефон не умолкал. Сонная жена в ночной рубашке просунула в дверь трубку на длинном витом шнуре.
Через минуту подполковник, оставляя в коридоре мыльные лужицы, уже накручивал диск телефона, вызывая служебную машину.
Дильман был основательно навеселе.
— На, прими "столичной", чтобы быть в одной весовой категории, — доктор толкнул подполковнику стакан, который, зацепившись за порез в клеенке, потерял равновесие и выплеснул содержимое на брюки гостя.
— Там больше места! — по-детски возликовал Дильман. — Ничего, мы ее, родимую, редко, зато ... метко!
— Ты, Виктор Борисович, дело бы говорил, — спокойно заметил Родзин, — ночь на дворе.
— Дело, говоришь? — парировал Дильман, вылавливая серебряной вилкой убегающий скользкий опенок — Это у вас там дела, а у нас, — он поднял к потолку волосатую лапу, — у нас, гражданин следователь, и-сто-ри-и бо-ле-зни! Иных уж нет, а те далече, но вскорости и тех долечат, — продекламировал он, разливая остатки "Столичной". — О делах разговор долгий, а мы сейчас еще достанем ... — Он тупо уставился на стакан. — Не боись, как доктор тебе говорю: нечего бояться. Брома много в нынешней водке; это чтоб засыпали и не буянили. А они и — не — буянят! И — не — спят!
— Не спят — это точно. Если ты вытащил меня из ванной только затем, чтобы доложить о назначении брома — честь имею кланяться, — Родзин поднялся.
— Сидеть, испытуемый! Свистать всех наверх! Смотреть в глаза! — Дильман скабрезно осклабился. — Тебя когда-нибудь пытались поиметь с удавкой на шее? Ну и какой же ты мент после этого?
Доктор вдруг будто протрезвел. Пьяный блеск выпуклых глаз сменился пепельно-серой тоской.
— Ведь ты поймал, кого искал. Даже если треть того, что он несет под гипнозом, правда, то можешь вертеть дырочку на кителе. Но лучше верти сразу две, — он поймал недоуменный взгляд Родзина, — потому что тебе за старание дадут орден Сутулого с закруткой на спине. Ну, что ты смотришь на меня — аль тебе охота? Сегодня один козел уже пытался меня трахнуть прямо в гипнотарии. В конце концов он кончил в кресло. Кстати, среди твоих убиенных барышень не было девицы по имени Серпентина?
Родзин мысленно перелистал лохматую папку с грифом "СС". Нет, были две Анжелы и даже экзотическая Евдокия, а вот Серпентины ...
— Значит, это было где-нибудь в Чите или Тьмутаракани. Не суть важно. Твой Азарчук разыграл мне сегодня эротическую сцену, и я впервые увидел, как е ... мебель. Заявлений об изнасилованных кушетках и невинно убиенных сервантах не поступало?
— Слушай, доктор! Я выпью с тобой твоей поганой бромированной водки, если ты перестанешь паясничать и изложишь все по порядку.
— А хрена ль тут излагать, — огрызнулся Дильман, — если твое следствие это не сдвинет ни на йоту! То, что говорит человек под гипнозом, не может быть истолковано ... тьфу ты! Короче, я дал ему на выбор две даты, засевшие в голове, и он с непринужденностью гида провел меня по каким-то задворкам и полустанкам, завел в чащобу и попытался накинуть на шею воображаемую удавку. Благо, я переключил его на посторонний предмет. Но главное не это. Задворки, задворки ... этот ублюдок панически боится смерти, и то, что он, как раз благодаря своему страху, пустил на эти задворки врача, отнюдь не означает, что по ним дозволят шастать коваными сапогами вашему брату. Этот ваш Азарчук — личность тонкая и ранимая, и не с вашими протокольными мозгами добиваться от него признания при полном отсутствии улик. А вне гипноза он способен бесконечно резонерствовать на отвлеченные темы ...
— Ладно, — прервал Родзин, — как по-твоему, он все-таки нормальный?
— Извини, старик, это не ко мне. Экспертные заключения у нас дают другие люди. Хотя по мне — для вас проще было бы сочинить ему немудрящий диагноз и сплавить на веки вечные куда-нибудь в Александровский централ. После него, знаешь, даже ваш некрофил Дзержинский со своим горячим сердцем и чистыми руками прожил недолго ...
— Ну, а если его ... допрашивать под гипнозом?
— Э, по-моему, здесь ты промахнулся. Ну, во-первых, увидев твою рожу, он повторит суицидальную попытку, уже имевшую место в твоем кабинете. А во-вторых: кто же тебе подпишет протокол? Ведь законы-то он знает получше нас с тобой. И вообще — уволь меня от этой темы. Слыхал такую заповедь — "не навреди"? Никакой прокурор не погладит тебя по головке за то, что ты добился показаний, используя измененное сознание пациента.
— Для меня он в первую очередь — подозреваемый, и как минимум трое невинных людей сейчас тянут немалые сроки за то, что, как ты убедил меня еще раз, совершил Азарчук. Ну, а во-вторых, это мне решать, где и в каком состоянии вести допрос. Он ведь все-таки не на лечении, а на судебно-психиатрической экспертизе. Ладно, — внезапно сменил подполковник тему, — наливай, что ли, твоей бромистой ...

Через пару дней все вопросы с больничным начальством были улажены. В соседствующей с гипнотарием каморке установили громоздкий магнитофон. Сверхчувствительный микрофон Родзин раздобыл у администрации Музыкального театра. Под линолеум вблизи рабочего стола вмонтировали "тревожную кнопку". Глядя на все эти приготовления, доктор мрачно пошутил:
— Можете, когда хотите. Только чаще не хотите и не можете.
Охрану Азарчука усилили. К нему в палату поместили "подсадного".
— Пусть мне тоже снотворное назначат. Камера есть камера, а с этими чертями я заснуть не могу, — докладывал он, нервно перекуривая со следователем на задней лестнице. — А "объект" в палате не расколется, глухой номер. Мы для него вроде не существуем. Придурки, одним словом.
"Объект", как писали дежурные медсестры в сменном журнале, действительно не проявлял себя никак. С персоналом был предельно вежлив и холоден, время проводил в чтении старых журналов и замусоленных детективов из скудной больничной библиотеки. Анализ чтива не дал ничего: "литература" относилась к разделу "умственной жвачки". На свиданиях, которые следователь организовал ему после долгих раздумий, он по очереди обнимал низкорослых некрасивых отпрысков и молча выслушивал монотонное жужжание супруги о бесконечных бытовых проблемах.
— Че его тут держат? — недоумевала Ксения, — если он сумасшедший, так всю жизнь прожил со своими повернутыми мозгами и никому худа не сделал. Как читал свои дурацкие книжки, слова доброго не вытянешь, так и сейчас — "все хорошо" да "все в порядке". — На шестом десятке в ней проснулось подобие сочувствия к нелюбимому супругу. Все же четверть века вместе, как ни крути, да и двоих студентов одной тянуть было тяжело.
— Он вам что-нибудь говорил о причинах своей ... болезни? — допытывался Родзин.
— Он скажет! Такой, как всегда: придет, уйдет, где был? — по делу, вот и весь его разговор.
В гипнотарии установили видеокамеру, спрятав ее за плотные портьеры. Дильману не нравились все эти приготовления.
— Знаешь, когда один на один глядишь в глаза пациенту — это одно. Но когда тебе в затылок смотрят всякие шпионские штучки ... раздражает, знаете ли. Как будто кто-то подглядывает за твоей интимной жизнью.
— Будет тебе "интимная жизнь", когда этот технический гений припасет заточку где-нибудь в заднице, куда при шмоне не заглядывают, — вяло парировал Родзин, в душе понимая, что доктор по-своему прав. Если суд не признает все эти новомодные веяния доказательствами, придется навесить Азарчуку два-три эпизода, и тогда уж дело администрации колонии: организовать побег или что-то в этом роде. Хотя куда он побежит — устроится где-нибудь при библиотеке или штабным "петухом" — и никакая "масть" не достанет капроновым гайтаном до его поганого горла.

— Вы ведь читали дедушку Фрейда, Андрей Николаевич, и знаете, что все наши страхи, все беды закладываются в нежном возрасте. Каждый боится своей "белой лошади". Скажите, а ваш "злой гений" — кто он?
"Злого гения" Андрей помнил хорошо, хотя всю сознательную жизнь боролся с этим воспоминанием. Работал он в материной конторе то ли сторожем, то ли слесарем, имел сиплый прокуренный бас и густую шапку рыжих волос. На войне дяде Косте оторвало лебедкой указательный палец правой руки, и его комиссовали с Северного флота. Очень вовремя, надо сказать: в ближайшем походе немцы пустили ко дну весь дяди Костин конвой, и с его торпедного катера не уцелел никто. Матросу пытались пришить "самострел", но живых свидетелей не нашлось, и он отделался дисбатом, где с такими же, как он, подранками растаскивал после бомбежек завалы в северных портах. Там дядя Костя заработал туберкулез, год болтался по госпиталям, пока ОСО не вытащил его за ушко да на солнышко и, осудив второпях на "десять по рогам", не этапировал на поселение в Плишкино под Иркутском. В теплушке дядя Костя застудился окончательно, и иркутские врачи, удалив правое легкое, выправили ему вид на жительство в черте города, поближе к медицине.
Дядя Костя приходил по субботам с армейской фляжкой гнусно пахнущего самогона, швырял в угол прожженный — дыра на дыре — флотский бушлат, выдергивал из рук у притихшего Андрея очередную книжку и, поворошив страницы веснушчатым пальцем с траурными угольными прожилками, выносил свой вердикт:
— Фуйня это все. Щелкоперы твои жизни не видели, и сам ты с ними скукожишься, крючкотвором будешь, как они. А ну, марш на палубу!
На "палубе" — за окнами полуподвальной квартиры — правила бал предместная шпана, и Андрей бочком просачивался через черный коридор к соседке Тоне — милой сдобной женщине, которая наливала ему жидкого чая и угощала припасенным на случай черствым пряником или аспидно-черным сахарным петушком. Бездетная солдатская вдова, она с радостью прибрала бы тщедушного "выблядка", если бы не сменная работа на заводе Куйбышева. Она как-то по-особому гладила Андрея по жидким волосикам, пристроив в ложбине меж пухлых грудей, колыхавшихся в проеме застиранного халата. Откуда-то из паха поднималась теплая волна, — Андрей определял ее как "благодарность" — и неудержимо хотелось откусить кусочек от этих полушарий, так похожи они были на довоенные батоны, благоухавшие в булочной на углу. Из материной комнаты доносился хриплый кашель моряка. Андрей нехотя, борясь с соблазном, сползал с тети Тониных колен и, забившись в угол, в который раз принимался шерстить дореволюционные подшивки "Нивы" и "Огонька". Он и читать-то научился здесь, в этой комнатушке и, пошедши в первый класс, долго не мог привыкнуть к отсутствию в букваре "ятей" и "ижиц".
— Ладно, иди уже, — с сожалением говорила Антонина, когда матросский кашель переходил в богатырский хлюпающий храп, и напоследок еще раз прижимала Андрея к своим душистым батонам ...
Однажды Андрей проснулся глубокой ночью от нестерпимого скрежета диванных пружин. В полусвете фонаря, пробивавшемся сквозь полуподвальное оконце, в углу подпрыгивала голая рыжая задница, поросшая курчавым волосом. Он начал искать взглядом мать, боясь шелохнуться и выдать свое пробуждение, но слышал только ее всхлипы и стоны. Липкий страх пронзил его, поднявшись из уже знакомой — в паху — точки. Рыжая задница неестественно задергалась, поселенец издал медвежий рык, зашелся булькающим кашлем и сполз к стене, открыв Андрею бледное тело матери. В тусклом свете оно казалось неживым. Но вот мать зашевелилась, одернула рубашку, поднялась и нетвердыми шагами отошла к рукомойнику. Андрей побоялся повернуть голову — этот угол был вне поля зрения. Когда журчание воды стихло, мать на цыпочках подошла к нему и, дыхнув самогоном, поправила перекошенное одеяло. Потом подвалилась под бок храпящему дяде Косте, и вскоре к его руладам прибавились ее всхрапы.
Сталина моряк называл не иначе как "пидором гнойным" и вообще любил поматерить начальство. На материны робкие увещевания разражался смехом, переходящим в кашель: "Хрен ли мне терять, кроме своего двадцать первого пальца!" А еще он "лунатил". Однажды Андрей, уже забывшись после просмотра знакомой постельной сцены, почувствовал, как под его одеялом шарит огромная четырехпалая лапа. Он широко распахнул глаза и встретился с невидящим взглядом полуприкрытых бесцветными ресницами дяди Костиных оловяшек. Андрей непроизвольно взвизгнул, рванулся, ему хотелось вцепиться зубами в веснушчатую жесткую ладонь, тяжело лежавшую на животе. Дядя Костя встрепенулся, повел головой вправо-влево и, с сожалением выпростав из-под одеяла руку, пошатываясь, ощупью пошел к дивану.
— Чего колобродишь, дикарь, мальчонку напугаешь, — услышал Андрей свистящий материн шепот. Дядя Костя повернулся на звук, будто соображая, на кого из двоих навалиться своим центнером рыжих мослов, двинулся было обратно — Андрей сжался под одеялом, как часовая пружина, готовая лопнуть, — но мать, поднявшись с дивана, приобняла гостя и, уговаривая, как маленького, почти силой повалила на себя. Впервые Андрей видел это дважды и как проявление доброй материной воли.
...Дядю Костю унесли в мутные предрассветные сумерки два заспанных санитара. В дверях неуклюжее двухметровое тело застряло, не желая проползать в узкий коридорчик. Оловянные глаза, ничуть не изменившись, глядели в давно не беленый потолок комнаты из-под белесых ресниц, голова со страшным желтым оскалом безвольно болталась на немытой жилистой шее, а мать молча, кусая губы, наблюдала эту сцену, привалившись к высокому подоконнику. Андрей видел, как она, тихо подвывая, выбиралась из-под него, внезапно зашедшегося в кашле и, вытянувшись в струну, обмякшего на ней всем своим мосластым телом; слышал, как стучалась к соседке, как та, запыхавшись, прибежала с райсовета, где был единственный в предместье телефон ... Колыхая хлебобулочными грудями, она по-деловому вместе с матерью переворачивала голый белый труп с почерневшими веснушками и охала: только бы Андрейка не проснулся. Андрейка дрожал по тощим одеялом, но сквозь страх из знакомой уже точки внизу живота разбегалось мурашками по телу безудержное торжество: впервые в жизни сработало его проклятье, о котором он вычитал в каком-то старом журнале. Непутевая мать была отмщена самой страшной местью. Ни ее, ни соседку Тоню он не собирался делить ни с кем.
— Через десять минут ты проснешься и забудешь, навсегда забудешь о том, о чем мне сейчас рассказал, — услышал Андрей, ежась под зеленым байковым, в серых катышках, послевоенным одеялом, — но напоследок ответь: на кого из нынешних знакомых походил моряк?
Андрей проводил взглядом уплывающую в коридор болтающуюся рыжую голову и внятно, но так, чтобы не слышала прижавшаяся в угол мать, ответил изменившимся, повзрослевшим металлическим голосом:
— На следователя Родзина! — и провалился в сон.

— Какого черта ты подсовываешь мне дохлого послевоенного двойника, — взвился подполковник, прокрутив до конца видеозапись сеанса. Дильман сидел нога на ногу в углу каморки и поигрывал блестящим наборным ключом.
— Всему свое время, терпение, еще раз терпение, гражданин следователь по особо одаренным. Человеческая психика — штука тонкая, она как жемчужина — формируется десятилетиями и, как жемчужина, состоит из микронных перламутровых слоев. Да, жемчужину можно раздробить, но тогда вместо искомого ты получишь щепотку извести. Не с вашими молотобойными методами постигать эти тонкие материи, — он с видимым удовольствием затянулся сигаретой. — Вы только и умеете, что вышибать дубиной мозги.
— Ладно, товарищ философ, ты же понимаешь, что у меня сроки и Москва вот здесь сидит, — Родзин постучал ребром ладони по загривку. — Твоими ювелирными методами мы доберемся до сути как раз через сорок лет. Закон, он, батенька, тянуть не любит!
— От кого бы слышал о законах — от блюстителя и нарушителя в одном лице, — Дильман нервно раздавил окурок о батарею. — Ладно, дай мне неделю — и убери отсюда, ради Бога, все эти записывающие штучки. Представляешь, ты подглядываешь за чьей-то жизнью, а они подглядывают за тобой.
— А он ... это ... не вспомнит, о чем говорил тебе сегодня? Вообще, какого дьявола к своим мемуарам он приплел меня?
— Ага, наконец-то твоя ментовская башка сообразила, что к чему. Ты для него — проклятый, и ни на каком допросе он сорокалетней свежести покойничку не расколется. Короче, звони через неделю. И камеру убери. А насчет вспомнит — не вспомнит ... Амнезию фирма гарантирует!

На неделю Родзин попытался вызвать у себя эту самую амнезию. Но забыть об Азарчуке не получилось. Ребята из технического отдела забрали из кабинета видеокамеру, а вместо нее врезали в панель конфискованный у какого-то барыги видеоглазок.
Музтеатровский микрофон заменили парой гэбэшных «клопов»: звук получался не столь выразительный, но вполне приемлемый. Против «тревожной кнопки» Дильман, которого в нарушение инструкции познакомили с содержимым папки № XXX-XX, не возражал. Он лишь мрачно заметил:
— Неправым путем делать правое дело – все равно что пытаться улучшить человеческую породу массовыми казнями.
— Да пойми ты, чудак-человек, народ уже приговорил Азарчука к смерти. А наше дело – аккуратненько привести приговор в исполнение. Пока что они толкутся возле тюрьмы, а завтра придут к тебе. И тогда казнят нас за преступное бездействие.
— Вас казнишь, как же. Фонарей не хватит. И вообще, твои «мы, нас» – символ коллективной безответственности. Грамматика для школы милиции: «Мы казним, нас казнят…» Покамест ты – не «мы» — ничего своему «народу» не доказал.
— Докажем, Склифосовский, докажем.
Дильман бросил трубку.
Родзин, забыв о запланированной «амнезии», снова достал из сейфа папку с грифом «СС». Так у нас всегда: сперва протрубим, потом засекретим ... Любая бабка в очереди знает больше, чем мы (он поморщился, поймав себя на дильмановской «милицейской грамматике»). Бабке проще: от нее не требуют доказательств.
Доказательств было негусто: древний, как мир, фоторобот (самбистка в прошлом году затерялась, выйдя замуж то ли в Германию, то ли в Канаду); показания сторожа – но это свидетель косвенный; еще пара-тройка попутчиков-свидетелей, путающихся в цвете усов и длине волос – вот, пожалуй, и все. Да, еще змея и вазелин. Эта мразь угадывала девственниц – вот и носила с собой. Нож и полотенце – чушь собачья, да и «пальчики» затерты. А вот змея…
Он повертел в пальцах гибкое холодное тело. Кулибин, блин. Эксперты отсоветовали разбирать техническое чудо: и обратно не соберешь, и отпечатков не найдешь. «Радиоуправления», разумеется, никакого не нашли, зато нашли таймер: через десять минут, если к замку прекращали прилагать усилия, встроенный часовой механизм отпускал фиксаторы. Вот и Сорокину «отпустил»: не окажись рядом зевак, никому бы и в голову не пришло, что изящное колье и есть орудие убийства. А ведь какая тварь талантливая: такой бы талант – да нам на пользу. Опять «нам». «Им» таланты почему-то всегда нужнее.
Он глянул в холодные рубиновые глаза серебристой красавицы, сомкнул ее в кольцо и запер в сейф.

Звонок Дильмана был, как всегда, неожиданным.
— Мы уже в восьмидесятых! – орал он в трубку, перекрикивая треск помех.
— В каких еще восьмидесятых, — не понял Родзин, — ты прекратишь свои дурацкие загадки?
— Ха, это я им, оказывается, загадываю загадки. Мы с пациентом находимся в восьмидесятых годах нашего столетия. Есть свободные места в машине времени, отправление завтра в пятнадцать часов.
За неделю были намотаны бессмысленные километры видеопленки, представляющие интерес скорее для литератора, нежели для суда и следствия. Какие-то школьные воспоминания, ненависть к жене, философские изыскания на темы Ницше, Шопенгауэра и Гитлера… Увы, ни ненависть к супруге, ни любовь к Гитлеру к делу не пришьешь. Родзин посадил за монитор молодого стажера, парня армейского и глубоко равнодушного как к философии, так и к личности подозреваемого: он вырос на Алтае и слыхом не слыхивал об иркутском потрошителе. Доктор не спешил погружать Азарчука в гипноз: порой они подолгу беседовали – о книгах, о музыке, о холодных бабах… Андрею временами казалось, что Дильман, встреться они раньше, несмотря на разницу в возрасте и темпераменте, мог бы стать его другом. Скорее, соратником. Увы, не случилось… О себе он все чаще думал в прошедшем времени.

Родзин приехал в больницу за час до сеанса. По двору в уродливых стеганых халатах бродили странные, бледные люди с как будто стертым выражением лиц. Они монотонно топтались среди геометрически правильных сугробов, подставляли свои желтоватые маски тусклому свету декабрьского солнца, до ожога коричневых пальцев смолили бычки. Вот проехала тележка с баландой, санитар гаркнул что-то, и черные халаты, прервав кружение, сбились в одну копошащуюся кучу, которая молча, как огромная сороконожка, семенящими шажками потянулась в дверь больничного корпуса. Последнего замешкавшегося человечка санитар подогнал размашистым подзатыльником, и дверь за странной процессией гулко захлопнулась.
«Попробуй после этого возлюби человечество, — подумал Родзин, — целый мир в спичечной коробке…»
Дильман дремал в пологом кресле гипнотария.
— Господи, одно единственное тихое место в этом дурдоме, и там разыщет милиция! А все почему: прятаться следует среди себе подобных, — подполковника неприятно кольнуло воспоминание об одинаковых человечках. – Твой подопечный – безусловно наш пациент, только вряд ли это чем-то ему поможет.
— Зато тебе наверняка поможет этот сувенир, — Родзин осторожно, вооружившись носовым платком, извлек из портфеля змею, свернувшуюся в кольцо.
— Ха, ты или стал фаталистом, или принял религию мумбо-юмбо. Или хочешь, чтобы твой талисман охранил дремучего марксиста от неожиданности? – доктор протянул руку к поблескивающему телу.
— Я хочу, чтобы вы, господин магнетизатор, не задавали дурацких вопросов и не тянули волосатую лапу ко всему, что блестит! — увидев недобрый в выпуклых глазах доктора, Родзин добавил как можно корректнее: — пусть лежит, любуйся на расстоянии. Не исключаю, что эта вещица ой как упростит и твою, и мою задачу. Если что, ты знаешь, где тревожная кнопка.
— Надеюсь, вы не засандалили туда еще туда какой-нибудь микрофон, — пробурчал Дильман вслед уходящему.

С утра Андрею нравились люди. Нравились – громко сказано: их суета и боцманские окрики дежурного санитара не вызывали в нем привычного раздражения. Даже тощая больничная каша не казалась безвкусной – со дня ареста он скорее поглощал калории, чтобы не протянуть ноги, нежели относился к еде, как к процессу. «Американцы не зря говорят: расскажи об этом своему психиатру, -подытожил он необычные наблюдения над собой, — жениться нужно не на сироте, а на психологе».
В том же элегическом настроении, когда разбредающихся больных сгоняли в палаты на послеобеденный сон, он, чувствуя свое зримое превосходство над серым народцем, позволил солдатику приковать себя к запястью и оправился в знакомый маршрут, в хитросплетения коридоров и лестниц. «Интересно, — думал Андрей, разглядывая снующие по больнице белые халаты, — почему большинство медсестер здесь предпенсионного возраста? То ли юным красавицам наши рожи неинтересны, то ли они боятся таких, как я…»
Дильман, склонившись над столом, читал газету. Когда конвоир, отстегнув наручники, притворил за собой двери шлюза, доктор поднялся навстречу Андрею, небрежно отодвинув пестрый разворот.
Андрей неожиданно протянул Дильману узкую холодную ладонь.
— Как дела, Андрей Николаевич? – без тени колебаний ответив на рукопожатие, осведомился доктор.
— Знаете, я бы, наверное, прожил жизнь заново – ту, какую я вам рассказал, — Андрей почувствовал кожей живота то ощущение, что он когда-то, тщедушный, затюканный воробей, называл «благодарностью».
— Бросьте вы эту рефлексию, Андрей Николаевич! Мы с вами еще поживем! Давайте-ка сегодня попробуем жить «вперед», а не «назад». Лады? Отлично! Вспомните, как я учил вас расслабляться.
Глядя на блестящий наконечник фаллической ручки, Андрей невольно поплыл по волнам времени, даже не пытаясь сопротивляться осторожным разумом размеренным командам Дильмана. Вот истошно, как в юности, запахла черемуха, заиграла мутная Олха по мшистым бородатым камням ...
…Он только что соскочил с электрички, где развлекал анекдотами развеселую компанию студентов – медиков. Заразительнее всех заливалась белокурая Таня с удивительно гладкой, прозрачной кожей и соблазнительными ямочками на щеках. Ему даже пришлось выдержать турнир с доморощенным острословом, долговязым Колей, который все норовил вставить в эскапады интеллектуального юмора сальный медицинский анекдот. В конце концов, сраженный репризой о зависимости меткости шуток от длины пищеварительного тракта, обиженный Коля выскочил с сигаретой в тамбур, бросая испепеляющие взгляды на нежданного соперника. За эту маленькую победу Андрей удостоился благодарного взгляда ясных, как утреннее небо, смешливых Таниных глаз: Колино занудство и слишком длинные руки, тянувшиеся не всегда туда, куда бы следовало, похоже, не приводили ее в большой восторг.
Компания с рюкзаками засуетилась перед Большим Лугом, и Андрею показалось было, что Золотая рыбка, едва поманив хвостиком, сейчас уплывет навсегда. Но аккуратный рюкзачок девушки с прозрачной кожей остался в вагонной сетке.
— А ты что же не с друзьями? – с деланной непринужденностью спросил Андрей.
— А им завтра обратно – грызть гранит науки, — хохотнула Таня, обжигая его бессовестной голубизной из-под ресниц, выгнутых как паруса пиратского брига. – А у меня по биохимии «автомат», я свободна до самого колхоза!
Девочка собиралась на «Зеркала» — скальничек, который облюбовали местные альпинисты. Свет мой, зеркальце… Пожирая взглядом аппетитные ямочки, Азарчук лихорадочно соображал, что же он знает обо всех этих канатах и альпенштоках. Пожалуй, лишь то, что видел в фильме «Вертикаль». Положение спасло лишь название станции – отныне он ехал в пионерский лагерь «Орленок» на встречу детей с иркутскими литераторами. Все уехали автобусом (Господи, дорога-то хоть есть туда?), но встреча все равно завтра, писаки сейчас, наверное, на пеньке водку жрут, а ему претят все эти богемные закидоны…
Спускаясь по крутой щербатой станционной лестнице, он невольно подхватил Таню под локоток. Бело-розовый локоть с такими же, как на щеках, ямочками. Жаркая волна вожделения чуть не сбила его с ног. «Осторожней, не разбейтесь!» – бесстыжая синева под пиратскими парусами и неподдельно сочувственный тон подняли в нем пенный вал черной ненависти. Он физически ощутил, как ее маслянистые пузырьки лопались в затылке. Дар речи вернулся к Андрею только на полуразвалившемся мостике через Олху.
— А волков не боишься – одна, да в дикие места…
— Что вы, какие они дикие! Туда идти-то всего восемь километров, а ребята на зимовье еще вчера уехали. Я в первый раз вообще-то, но мне подробно нарисовали, где поворот, где избушки…
Под дешевенькими джинсами переливались два упругих полушария. Азарчук почти физически ощутил на них такие же соблазнительные ямочки. Три нежных, воздушных завитка, и тоже ямочка – там, где затылок переходил в бархатистую, беззащитную шею. В округлые плечи хищно впились лямки рюкзака.
— Ты, я вижу, новичок. Дай-ка, — рюкзак хряснул по позвоночнику какой-то железной банкой. — Э-э, девочка, к спине-то надо не сгущенку, а одеяло складывать…
— Да там все есть, ребята увезли. У меня с собой так, мама навязала на дорогу… А где ваш лагерь?
«Женский род губит отсутствие внимания», — злорадно подумал Андрей, поймав краем глаза выцветший красный флажок, болтавшийся в распадке над зарослью черемухи. Дорога пошла в гору. Хребет давила треклятая банка, и он основательно взмок, поспевая за Таней, налегке прыгавшей через каменистые промоины проселка.
— Вот что, девочка, — выдохнул он тоном заботливого воспитателя, с трудом подлаживаясь под ритм Золотой рыбки, — одну я тебя так далеко не отпущу. Волки волками, а в тайге двуногого зверя надо бояться.
— А как же ваши пионеры? – прощебетала Таня, лукаво взмахнув парусами-ресницами. Голубой свет отточенной финкой полоснул Андрея чуть повыше лобка.
— Пионеры завтра. А наше традиционное цеховое пьянство я, знаешь, не одобряю — пускай гуляют без меня. Дуться в «дурачка», стрелять по бутылкам и задирать прохожих – вот и весь набор развлечений наших уважаемых литераторов.
Им пришлось все же остановиться, чтобы перетряхнуть рюкзачок. Среди немудреного содержимого Азарчук заметил зеркальце на витой ручке, какую-то «макулатурную» книгу – кажется, Дюма, — в эротически красной обложке и нежно-сиреневые, с трогательными оборочками девичьи плавочки. Финка в животе предательски заворочалась. «А девочка-то явно не таежная, — фиксировал мозг, — предложить пройти кратчайшим путем – согласится как пить дать».
— Давайте хоть сумку понесу, — сказала девочка голосом маминой помощницы, когда он, пытаясь ухарски набросить рюкзак, едва не сдернул с себя парик. Маслянистые пузырьки вновь забуровили затылок.
Таня без умолку щебетала о «граните науки», о том, что за трудный предмет биохимия, о том, что трупы в анатомичке только сперва кажутся страшными, а потом привыкаешь. «Я даже сама одну женщину резала», — заговорщицки сообщила она, и синь под пиратскими парусами превратилась в круглые бездонные озера. «Да, потом привыкаешь… Потом ко всему привыкаешь», — Андрей готов был взвыть, дыхание сбивалось, а финка в животе превратилась в раскаленный граненый штырь. По часам выходило – они прошли километра четыре, как раз середина пути. Слева глухая тайга, впереди – гребенки сухих раскоряченных лиственниц над сопками, справа, то приближаясь, то удаляясь, алмазными пилами точила каменистое русло Олха.
Повода для привала искать не пришлось: в очередной раз затянутый в глубину голубых озер, он споткнулся о камень и едва не растянулся во весь рост. Отряхивая с ладоней гранитную крошку, Андрей решительно ломанулся сквозь колючий голубичник к угадывавшейся внизу реке.
— Н-да, обут я не для турпохода, — процедил он, скинув пропотевший рюкзачок и с удовольствием погружая осадненные ладони в ледяную звенящую воду. Осторожно, стараясь не сдвинуть приклеенные усы, смочил долгожданной влагой потное лицо. «И парик у меня не для летних прогулок», — подумал он, борясь с желанием окунуть в реку взмокшую лысину.
— Кружку вам дать? – Таня стояла, балансируя на круглом камне, под старыми джинсами переливались невидимые ямочки, выгнутые ресницы хлопали виновато.
— Спасибо, малыш, мы уж так уж, — Азарчук, скривившись от боли, разогнул ушибленные колени. – Перекур десять минут.
— Ой, а нож-то мама и не положила! – Золотая рыбка задумчиво повертела в руках банку сгущенки, — придется вам за свой рыцарский поступок страдать без сладкого.
— Что бы вы без нас делали! – доставая из сумки остро отточенный кухонный тесачок, Андрей будто бы невзначай выложил на камень серебристую змею. Гибкое тело скользнуло в траву и затрепетало у Таниных ног.
— Ой, какая красивая! – Таня осторожно, как стеклянную, подняла змейку и поднесла к лицу. Голубые смешливые озера наполнил детский восторг. Она нежно погладила змеиную голову, розовой подушечкой мраморного пальца прикоснулась к рубиновым глазам. Змея распахнула беззубую пасть.
— Между прочим, моя юношеская работа. Можешь примерить.
Раскаленный штырь в утробе потерял граненые очертания. Казалось, он превратился в диковинный коралл и сейчас выйдет через кожу множество дымящихся известковых игл. Таня достала из рюкзака зеркальце, приладила его в расщелине корявой, покрытой шрамами от молний сухостоины. Тихо щелкнули фиксаторы втягивающего механизма.
— Ой, давит что-то, — мгновение полюбовавшись собой, девочка попыталась поправить украшение. Змейка, словно рассердившись, заходила волнами и еще на несколько делений заглотила зубчатый хвост. Андрей видел, как задрожали золотистые завитки на розовеющей шее. – Помогите, что-то расстегнуть не могу, — девушка обернулась к Андрею, и ужас превратил голубые озера в черные бездонные провалы.
Коралловые иглы перестали жечь кожу, вылились наружу расплавленным оловом. Отшвырнув в сторону ненужный парик, Андрей, сжав до белизны в костяшках рукоятку ножа, медленно, левой рукой отстегивал брючный ремень.
— Рыбка моя золотая, — простонал он ласково.

Монотонный металлический голос Азарчука отчетливо звучал в полутьме гипнотария.
— Она умоляла пощадить ее, хрипела, рвала с себя колье. Лицо северной нимфы стало синюшно-багровым, глаза выкатились из орбит и потеряли свой небесный цвет. Она ползла ко мне на коленях, потом упала… я осторожно поддел ножом футболку и ослеп от белизны ее тела. Потом надрезал пояс, разорвал джинсы. Ямочки оказались именно на тех местах, где я их себе представлял. Потом я перевернул ее на спину, накинул футболку на лицо – оно стало некрасивым. Девочка выгнулась дугой, я сорвал с нее плавки, но в первый раз даже не донес.
Родзин в каморке не отводил взгляда от монитора. Азарчук в глубине экрана задергался в каких-то непристойных движениях. Через пару минут он после хриплого свистящего выдоха продолжал:
— Я прижал ухо к груди – сердце еще билось. Прямо перед глазами пульсировал розовый сосок. Я осторожно взял его губами, потом мой нож как будто сам по себе начал делать только ему ведомую работу. Я стоял над ней на коленях и держал в руках девичью грудь, похожую на яблоко спелой антоновки. Из нее тонкой струйкой стекала кровь. Она была такой сладкой, каких еще не приходилось пробовать.
Молоденький конвоир за спиной подполковника издал странный горловой звук и, согнувшись пополам, рванулся к двери. Не успев повернуть ключ, он хлопнулся на колени и, зеленея лицом, изрыгнул на застиранную «диагональ» скудный больничный обед.
— Ты съел грудь бедной девочки? – послышался ровный, хрипловатый голос невидимого в кадре Дильмана.
— Да, и понял, что мечтал об этом с самого детства.
— Она была еще жива?
— Да, когда я впивался зубами в сочную мякоть, утоляя первобытный голод, она снова забилась в судорогах. Но это было уже не так красиво: на теле появились синюшные разводы, и она была испачкана кровью.
— Ты мог ее спасти?
— Да, именно так. Спасти. Спасти мышь, попавшую в капкан и обреченную на гибель. Бросить в море золотую рыбку.
— Ты мог ее спасти, — повторил доктор тихо.
— Мог. Но зачем? Девушка без груди и сама не захочет жить.
— Возможно, ты и прав. Что было потом?
— Я наконец насладился этим телом, попробовав несколько поз из Камасутры. Это не очень удобно. Мертвому телу можно придать любое положение, но оно не держит позу и все время сползает по склону. Когда понял, что она умерла окончательно – расстегнул колье. Она стала мне не интересна: та, что во власти смерти – уже не в моей власти. Вымыл нож и застирал рукава рубашки, которую не успел снять. Там поблизости была каменистая осыпь, – я ее оттащил и прикрыл камнями и хворостом.
— Там ее нашли через неделю. Труп объели то ли собаки, то ли крысы, и она неопознанной лежала в шелеховском морге, когда район «Орленка» шерстили поисковые отряды, — прокомментировал Родзин, знавший папку ХХХ-ХХ почти наизусть.
Зеленый конвоир, скорчившись в углу у двери, трясся в беззвучных рыданиях, худой рукой размазывая по лицу блевотину.
Азарчук на экране вдруг поднялся и двинулся в сторону камеры, блуждая свинцовым взглядом из-под приоткрытых век. Он на секунду исчез из поля зрения объектива, затем экран заслонила широкая, обтянутая казенным белым халатом спина Дильмана. Родзин, оттолкнув бесполезного конвоира, вышиб неподдающуюся дверь плечом и уперся в тяжелую створку с надписью «Гипнотарий».
«Вот холера, местным ключом я разжиться не догадался», — он отбросил в угол вырванную с мясом дверную ручку и попробовал провернуть «психический» замок пистолетным экстрактором. Замок щелкал и срывался, Родзин тихо матерился сквозь зубы, напрочь забыв, что хитрый ключ, безусловно, есть у молоденького солдата. Внезапно дверь гипнотария распахнулась, и на пороге возник бледный от гнева Дильман.
— Какого хера вы ломитесь во время сеанса? Вон же, бляха-муха, горит: «Не входить»! Читать разучился?
Родзин отодвинул врача и шагнул в кабинет. Азарчук с приопущенными веками сидел на полу, прислонившись к стене. На губах застыла кривая улыбка, из угла рта сочилась медленная струйка крови. Руки судорожно сжимали металлическую змею, пытаясь разомкнуть кольцо. Механизм не поддавался.
— Выметайся отсюда на хрен или сядь в угол, чтобы тебя было не видно и не пахло. И не вздумай попасть в его поле зрения, — тихо, но жестко приказал Дильман из тамбура. Подполковник понял, что хозяину кабинета лучше повиноваться.
— Это было величайшее изобретение всех времен и народов, — зазвучал внезапно монотонный голос Азарчука, — оно было призвано увековечить своего создателя, как мировая война увековечила Гитлера. Она попала в руки милицейских костоломов, и они изуродовали ее, даже не поняв великой сути.
Из-под век Азарчука скатились две крупные холодные слезы.
— Спать! – повелительно скомандовал Дильман. Голова Азарчука медленно опустилась на грудь.
— Пусть положит змею на стол, — прошипел следователь из своего угла.
— Ты вернешься ко мне через десять минут, и мы проживем этот день до конца, — Дильман обернулся к подполковнику и, потирая ушибленные костяшки, проговорил тоном, не оставляющим сомнений в серьезности намерений: – Если ты будешь лезть не в свое собачье дело, то рискуешь последовать за твоим подопечным. Я в твое уведе не прихожу и не устанавливаю там своих порядков, так что потрудись заткнуться и слиться с мебелью. А пока помоги мне переложить этого урода в кресло.
Родзин подхватил тщедушное тело подмышки. Оно оказалось неожиданно тяжелым. Змея выпала из разжавшихся пальцев Азарчука. Следователь бережно, достав пинцет, поднял ее и поднес к свету лампы. Затем аккуратно опустил в извлеченный из-за пазухи пластиковый пакет.
— Вот теперь в нашем деле появился основной вещдок.
— Узнаю почерк папаши Жеглова, — процедил вполголоса Дильман, — а вообще только идиот подсовывает в работу предметы, не объясняя их назначения. Я все-таки пока психиатр, а не ясновидящий. Очень приятно было почувствовать себя девочкой для некрофила.
Азарчук зашевелился в кресле и издал слабый стон. Дильман повелительным жестом отослал подполковника в темный угол.
— Итак, ты спрятал Таню под камнями. Ты жалел невинного ребенка?
— Я всегда жалел лишь об одном: мое счастье, добытое каторжным трудом, пролетало в считанные мгновения. Четыре минуты животного страха, когда начинало работать мое детище. Да, они все становились животными – скорее, проявляли свою дарвиновскую сущность. Минут шесть предсмертных судорог – этого хватало, чтобы раз-другой удовлетворить свою похоть, но большинство животных делало при этом под себя. Потом – классические шесть минут клинической смерти. Иногда я нарочно ослаблял фиксатор, чтобы продлить агонию. Некоторые оживали и даже пытались сопротивляться. Вот этот шрам, — он приподнял бледную, поросшую редким желтым волосом руку, — следы зубов. Укусы этих тварей не заживают месяцами. Да, потом смерть биологическая. Трупом можно пользоваться какое-то время; однажды я задержался на даче на сутки: рыжие и блондинки быстро синеют, покрываются пятнами, а то была такая смуглая буряточка, она долго оставалась свежей. Была середина недели, пришлось на работе задним числом брать отгулы. Но это все не идет в сравнение с агонией: здесь и власть, и сила, и гордость… Я любил, искренне любил иных в эти минуты, но они были столь коротки и к тому же сопровождались запахом фекалий…
— Таня, Таня с прозрачной кожей…
Азарчук, поплутав в лабиринтах времени, вернулся в июнь 198***-го.
— Я всегда жалел, что не могу построить подземный бункер и содержать в нем своих девочек столько времени, сколько мне угодно. Я бы любил их, ни в чем бы им не отказывал… кроме возвращения. А у Тани ... У нее были слишком опасные глаза. Слишком глубокие. За те три часа, что мы были знакомы, я понял, что вот-вот утону. Я был готов поселиться с ней в одной из этих таежных избушек…
…На дороге послышались голоса, девичий смех. Андрей содрогнулся: это был смех Тани. На секунду ему показалось, что он сходит с ума. Из кустов показалась любопытная пацанская рожица и спросила, видимо, первое, что пришло в голову:
— Батя, вода теплая?
«Батя» почувствовал, как по ногам предательски струится что-то быстрое и горячее. Он принялся усиленно выкручивать рукава мокрой рубашки и бодро объявил:
— Для нас, моржей, везде тепло.
— А чего ж ты тогда в штанах купался?
Вслед за пацаном из зарослей выпали двое спортивного вида мужиков и курчавая, баклажанно-черная негритянка, затянутая в жутко фирменные джинсы. Между кожаным ремнем и короткой футболочкой матово блестела полоска неправдоподобно тонкого, цвета голенища, тела.
— Здравствуйте, друг! – пропело чернокожее наваждение и залилось ясным, прозрачным, как таежный ручей, Таниным смехом.
— Товарищ шутит. Сибирские реки все очень холодны, — тщательно артикулируя, объяснил иностранке один из спортивных мужиков.
— Ладно, ребята. Вам туда, а я оттуда, — прохрипел Андрей севшим голосом, косясь на каменную осыпь, откуда явственно выглядывала,– он видел это, как будто в бинокль, — аккуратная, с подобранными, словно литые пульки, пальчиками, бледная Танина ступня. Под романским сводом черепа, как в пустой церкви, отчетливым эхом прозвучало: это конец.
— Да чё ты, брат, сразу и мотать, — искренне огорчился второй мужик. – До электрички три часа, посидели бы, с нами водочки хряпнули…
— Да я это… мне в лагерь, лекцию о курении детям читать, — Азарчук прикрыл сумкой мокрые разводы на брюках.
— Оставайтесь, друг, — мелодично пропела негритянка. Прозрачный смех похоронным набатом загудел под церковным сводом.
— Понимаете… служба есть служба. Общество «Знание» по головке не погладит, — решительно сказал Андрей и, забросив сумку на плечо, зашагал вверх по склону.
— Батя, сгущенку забыл! — крикнул вслед пацан.
— Кушай на здоровье, мальчик. Считай, что это мой подарок, — с отеческой интонацией пробормотал Андрей, не замедляя шага.
— Чудак человек, сбежал, — пожал плечами мужик. – Курение какое-то выдумал… В лагере-то нынче как раз пересменок.

Его гнал по каменистой дороге животный ужас. Трижды, сделав по-заячьи рывок в сторону, он падал и замирал в придорожном кустарнике. Нет, почудилось… С километр пути Андрей пробежал – скорее, пролетел, не чувствуя под собой земли: прямо над его головой зловеще и ехидно захохотала какая-то птица. Птица, наклонив голову, круглым стеклянным глазом проводила петляющее по колдобинам странное существо.
Он проскочил полустанок и затрусил на запад вдоль железнодорожного полотна. Только когда впереди замаячили серые кубики Большого Луга, к Андрею вернулась способность логически соображать.
«Нервы ни к черту – раз. Надо бы к невропатологу. Эмоциям поддался – два. Черт понес в незнакомые места, где по туристу под каждым кустом. Поленился, когда прятал. Три. По крайней мере, один из тех, кто были с этой черномазой – гэбэшник. А у меня ни готовой легенды, ни запасного пути».
Вдоль склонов сопок один за другим ползли товарняки – с натужным гулом дизелей навстречу, на перевал, с хищным лязгом и скрежетом – ему вдогонку. «Башку на рельс – и только пара мгновений страха, а потом станет легко, — Андрея вновь забил мелкий озноб. – Смерть всех уравняет, помирит». Он представил себе собственное мертвое тело, перемолотое стальными жерновами и отброшенное составом с насыпи. Не годится: неординарный человек должен умереть красиво. Чтобы помнили. Чтобы показали в «Вестях», а не в криминальной хронике.
В полутемном вагоне поздней электрички он разглядел соломенные космы долговязого Коли. С Азарчуком вновь едва не произошел конфуз. Коля дважды выходил в тамбур курить, скользя по лицу Андрея равнодушным взглядом. Лысый тщедушный мужичок, забившийся в угол пустой вагонной лавки, не был ему знаком.
— Ты оставил себе что-нибудь на память? – прогундосили вагонные динамики голосом Дильмана. Поезд загрохотал, затрясся на кайских стрелках. Андрей выскользнул в тамбур, увидел ниже трафарета «Не пис… яться» свой мокрый блестящий купол, полез в карман за платком. По животу вновь полоснула финка: он держал в руке нежно-сиреневые, с оборочками, девичьи плавочки. С секунду он тупо разглядывал находку, потом промокнул шелестящей вискозой липкую лысину и аккуратно опустил трофей в щель межвагонного перехода.
Андрей не был фетишистом. При нудной, въедливой жене это было бы еще и смертельно опасно. Цепкая память филолога и без этого услужливо преподносила ему по первому требованию любые, даже самые малозначительные эпизоды.

— Ты знаешь, что после смерти у тебя не будет могилы? – спросил внезапно Дильман.
Азарчук уже где-то слыхал, что трупы расстрелянных бросают в ванну с кислотой. Пара часов – и он распадется, как колотый рафинад, останутся лишь зубы и волосы. Жидкость сольют в канализацию – вот и все тебе похороны.
— Не страшна смерть: эта лишь избавление. Не страшен распад материального тела – его все равно будут жрать слепые белые черви. Не страшен последний вздох – я уже был там, я слышал божественную музыку. Страшно забвение. Бертольд Шварц создал порох, – его сожгли. Скромный еврейский портной Максим изобрел пулемет, – но мир поклоняется русскому недоучке Калашникову. Нобель открыл динамит, – его банкиры уже столетие ежегодно расплачиваются по счетам с благодарными потомками. Доктор Гильотен подарил свое имя гильотине,– я считаю, ему повезло нисколько не больше, чем сэру Кондому. Колье Азарчука было единственным в мире, но оно попало в грязные руки людей, которых я искренне презираю, которых я учил жизни и смерти двенадцать лет – и так ничему и не научил. Это означает одно – забвение.
— Ты знаешь, что последняя жертва твоего изобретения умерла у всех на глазах? – внезапно пробасил из темного угла Родзин.
— Заткнись, он все равно тебя не слышит, — прошептал доктор. Он подошел к лежащему в кресле Азарчуку, приподнял веки. Зрачки бесцветных глаз плавно уплыли под лоб. Пациент вышел из контакта и погрузился в тяжелый, как воды медленной Леты, беспробудный постгипнотический сон.

— Этот наследник доктора Кондома обоссал мое любимое кресло, — когда санитары, лавируя в тамбуре с носилками, наконец вынесли храпящего Азарчука в коридор, доктор достал пузырек спирта и брезгливо протер разбитые костяшки. – Надеюсь, слюна у этого ублюдка не такая ядовитая, как у его кусающихся баб, — он, мгновение помедлив, опрокинул в себя остатки пузырькового содержимого, занюхал белым рукавом.
— С чего ты, клятва Гиппократа, распустил свои руки? Про кнопку забыл?
— Ну, во-первых, не клятва, а присяга врача Советского Союза. А во-вторых, хоть завтра, когда он проспится, можешь забирать своего Азарчука обратно в тюрьму. Для медицины после твоего нежданного визита он уже не представляет никакого интереса.
— На нем же висит еще до полусотни эпизодов!
— Ты, оказывается, и вправду идиот. Контакт с больным благодаря твоему болтливому языку потерян, боюсь, безвозвратно. Да и я, к вашему сведению, тоже живой человек и совершенно не намерен свихнуться, пережив с ним повторно ту жизнь, на которую он был осужден. Увольте. Этот «эпизод», как ты выражаешься, едва не стал последним в моей врачебной практике. Надо же газете было соскользнуть со стола именно в тот момент, когда он вперил сюда свой оловянный взор.
— Полным идиотом я был бы, если бы не вставил спичку в механизм, который раскрывает рот этой железной гадине.
На пороге возник переминающийся с ноги на ногу стажер.
— Товарищ подполковник, разрешите доложить?
— Докладывай, — Родзин сквозь прозрачный пластик разглядывал тусклую папиллярную сеточку на полированном затылке «вещдока».
— Кто-то нажал на «паузу», и сегодня кассета так и стояла на начале записи. Пусто.
Родзин почувствовал, как на загривке вздыбились волосы и посыпались серебряные звездочки с погон.
— Техника в руках дикаря – кусок железа, — прервал повисшую в кабинете свинцовую паузу насмешливый голос Дильмана. — Я же знал, что вы все равно впендюрили сюда какой-нибудь «волчок», и предчувствовал, что в ответственный момент он вас обязательно подведет. Потому, кстати, и не стал жать на вашу кнопку, — с этими словами он отодвинул портьеру, извлек из маленького бытового «Панасоника» видеокассету. – Перепишешь и вернешь, – специально взял напрокат у одного моего бывшего алкоголика. Да, вот еще что: сотрешь то место, где я ему это… приложил. Неудобно как-то. А вот свое явление Христа народу оставь: пусть твое начальство посмотрит, каким дуболомам дают звания подполковников.
— Так ты действительно уверен, что на большее его не расколоть? – Родзин, пряча в портфель змею и видеокассету, почти умоляюще уставился на доктора. – Полтора эпизода и вещдок – при лучшем раскладе это потянет лет этак на восемь.
— Ах да, чуть не забыл, — доктор достал из ящика стола магнитофонную компакт-кассету. – Зараза, под первый сеанс с этим кондомом пришлось извести свой любимый «Пинк Флойд». Так что вместо «Стенки» с Яном Гилланом здесь теперь «стенка» для твоего подопечного. Та девица, которую нашли на Суховской. Хотел для диссера сохранить, как пример «скоростного погружения». Да ладно – лучше буду спать по ночам. Третью неделю как чумной. С тебя бутылка.
За окном гипнотария стремительно сгущался медный купорос декабрьских сумерек. Дильман нервно затянулся вонючей «Астрой» и прикрыл рукой воспаленные глаза.
— Постой, Пуаро, — тихо окликнул он в дверях следователя, — не ищи девушку по имени Серпентина. Это была та единственная, кого он беззаветно и трепетно любил. – Поймав непонимающий взгляд Роздина, доктор пояснил: – Это та «лав оф его лайф», которую вы у него отняли. «Серпенс» по-латыни – всего-навсего «змея».

Эпилог
Из бронзового крана гулко капала вода. Осужденный проследил взглядом деловитый бег откормленного тюремного таракана, искавшего что-то между строк прошлогодней газеты, затем снова, не глядя на меня, заговорил:
— Завтра придут дезинсекторы, чтобы его убить. Что он им сделал? Да ничего, просто он не такой, как они. И таким никогда не станет. А послезавтра придет офицер, выведет меня в глухую камеру с кафельным полом, и ему даже в голову не придет поинтересоваться, чьи именно мозги он вышибет пулей из своего ТТ. Что характерно в их морали: ему дадут отгул за то, что он убил не такого, как он.
— За ним Закон…
— Закон писан толпой. Между прочим, и в том, и в другом случае должен присутствовать человек в белом халате. Только эти дезинсекторы никогда не поймут простой вещи: всегда родится тот, кто отличается от их толпы. Через неделю в этой камере появится новый смертник, и к его столу пожалуют новые насекомые. Толпа думает, что улучшает людской род, а на деле кружится в том же водовороте. Мичуринская селекция не в силах управлять вращением Земли…
Заслонка «волчка» лязгнула, напомнив о неизбежном. Маленький человечек засуетился, заговорил торопливо, как будто спешил выговориться за все полвека своей сознательной жизни. Или сознательной смерти?
— Судьба выбрала меня. Ей было угодно, чтобы именно я привел в исполнение то, что она предначертала свыше. Наивные люди: им никогда не понять, что их писаные-переписанные законы – ничто в сравнении с указанием Высшего разума. Я ведь так и не сознался и не раскаялся ни в чем из того, что они называют преступлением… — Уловив в моем взгляде недоумение, осужденный пояснил: — Они приобщили к делу записи гипносеансов. Вот и все их хваленые писаные законы…
Снаружи раздались тяжелые шаги, заскрежетали ригели замка. Бесцветные глаза Азарчука наполнились слезами, и он мучительно выдохнул, будто уже из того, иного света:
— Они думают, что осудили меня. Наивные, первобытные людоеды. Они лишь сделали попытку изменить приговор, который вынесла Жизнь…
Мне показалось, что провожатый уводит меня не на волю, а в камеру с кафельным полом.

— Осужденный Азарчук!
— Здесь!
— Куда ты на хуй денешься. С вещами на выход!
«Господи, зачем им вещи? И сколько сейчас времени?» — в камере смертников часы не полагались. Ноги превратились в желеобразную массу, тело вросло в сидение табуретки. Два молодых плосколицых солдата – то ли якуты, то ли казахи – подхватили его под локти. Правая рука сама собой вывернулась из захвата, уцепилась за железную ножку стола. Но и пальцы, превратившись в студень, безвольно стекли на цементный пол. Прапорщик проплыл где-то под потолком камеры, переливаясь зелеными разводами, как мыльный пузырь. В лицо полетел, клубясь, рой свинцовых пчел. Нет, это стакан холодной, хлоркой пахнущей воды.
— Очухался, бля. Стоймя его поставьте. Ты че, бля, кисельну барышню из себя ломаешь! Вперед и рысью, на хуй, шаг влево, шаг вправо приравнивается к побегу.
«Какой побег – от себя не убежишь», – вяло простучало в мозгах. Коридоры двоились и множились, решетки локалок открывали огромными ключами такие же плоскомордые, похожие на фигуры острова Пасхи, человечки в форме. Андрей потерял ориентацию и только чувствовал, что ведут его не вниз, а куда-то вверх. Все. Тупик.
— Именем Российской Федерации… — монотонно начал апоплексический, с синими прожилками на отвислых щеках, майор. Там, над лобком, где гнездились чувства, возникла звенящая, всасывающая в себя пространство и время, пустота. Потеряли очертания, искривились и понеслись в эту черную дыру грязно-зеленые, штукатуреные «шубой» тюремные стены. Ртутной каплей, вытянувшись, вытекла из своего решетчатого колпака лампочка. Солдаты острова Пасхи, притянутые чудовищным гравитационным полем, расплющились о худые плечи осужденного, их плоские лица, превратившись в искусственные спутники, с бешеной скоростью завертелись по общей орбите. «Фобос и Деймос», – невозмутимо и невпопад подсказал потерявший управление мозг.
— …осужденный по статьям 117 часть 3, 102 часть 2, 3…
«Нет медицинского халата. Нет петличек со змеей. Нет выбоин в штукатурке…» – продолжал тупо констатировать мозг. Фобос и Деймос слились в одно непрерывное кольцо, за пределами которого в космической пустоте колебались Стожарами золотые фиксы майора.
-…к исключительной мере наказания…
«Исключили. Нет, признали исключительность…»
-…указом президента Российской Федерации…
«Что такое президент в масштабах космоса. Змей на петличках нет, они испугались Серпентины». Далекий Млечный путь сгустился металлическими чешуйками, превратился в гибкое змеиное тело, наискосок разрезающее желтомордую эклиптику.
-…заменена лишением свободы сроком на двадцать лет…
«Сколько же мне будет в две тысячи двенадцатом? Сто двадцать три? Двести семьдесят? Для Вселенной двадцать лет – мало, – пропело сознание голосом певца Лещенко. — Глупость какая. Спел бы еще «яблоки на снегу». Чего стоишь – падай, целуй туфлю халифа ...» Вселенная замедлила вращение, из туманностей выплыло красное («Марс! его спутники сбежали ко мне!..») с темно-синими прожилками лицо майора.
— Осужденный Азарчук! Чего вы расквасились? Подойдите, распишитесь. Загитов, помоги осужденному.
Листы приговора продолжали медленное, неспешное вселенское вращение. Азарчук попадал дешевой шариковой ручкой то в Южный Крест, то почему-то в Пояс астероидов. Ему подали стакан воды, и зубы метеоритным дождем забарабанили по граненому стеклу. Черная дыра всплесками антигравитации выбрасывала из себя Вселенную, Млечный Путь, Мировой океан, железные крыши Иркутска, узловатые тополя, каленый кирпич тюрьмы… Мир наконец сузился до одной точки, ограниченный строками слепой машинописи, и рука вывела две скукоженных, со сведенными судорогой ногами, заглавных А. Хвост автографа упал, прервался меж пустых граф бумаги по имени Судьба…

Андрей не узнал дверь своей камеры. Не столько дверь – он видел ее единожды, вечность назад, — сколько воздух, пахнущий махрой и парашей. За одним из коридорных изгибов остались плосколицые солдатики. Вот сейчас прапорщик, воняющий черемшой, откроет эту клепаную, в волосках от дрянной кисти, створку, и обоих ослепит солнечный свет, и полетит навстречу жаркий тополиный пух… Или снег? Они будут черпать его полными пригоршнями, швырять друг в друга и, захлебываясь смехом, лизать хрустальные сосульки…
Прапорщик молча отстегнул наручник и втолкнул осужденного в чад общей камеры.
1991-2000.