Женщинам не понять
Начиная с определённого возраста почему-то стали подспудно отторгаться новые для меня аффтары. Посему время от времени возвращаюсь к старым) Сейчас читаю Виана, нечитанного мною более двадцати лет. Благодаря столь продолжительной паузе, его произведения основательно подзабылись, осталось в памяти лишь ощущение читательского восторга, испытанного в давно минувшей молодости, когда я запоем прочитал "Пену дней", "Красную траву", "Осень в Пекине".
К моему удивлению, сейчас этот восторг при чтении повторился вновь - такое крайне редко происходит при перечитывании давно забытых произведений, по крайней мере у меня. Вот и решил чуть-чуть поделиться здесь своими эмоциями) А окончательно сподвигла меня к новой записи в блоге прочитанная сегодня заметка, которую я и копирую ниже. Большинство фактов биографии французского писателя и музыканта были мне известны ранее, но очень понравилась подача материала. Ну, и сам сюжет виановской жизни, конечно! Как будто его ранее нечитанное произведение прочитал...
История самого отчаянного писателя Франции
Три года назад в литературном мире отмечались сто лет со дня рождения Бориса Виана. Французский автор не прожил и половины этого срока, умерев в тридцать девять, но успел прославиться под двумя именами, повлиять на историю музыки и создать в своих книгах ни на что не похожий мир великолепного абсурда.
Первая мысль, которая приходит в голову неподготовленному читателю, когда он открывает любой роман Бориса Виана: «Что, черт возьми, здесь происходит?» И с каждой новой страницей бедняга лишь укрепляется в этой мысли.
Вселенная Виана действительно, мягко говоря, необычна. Герой стрижет перед зеркалом веки, а вместо цветов ставит на стол вазу с куриными эмбрионами, врач измеряет температуру и давление деревянному стулу и слушает его предсмертные скрипы, на воскресной мессе кюре боксирует с дьяволом, обычный месяц май сменяется июньгустом и январелем – и это лишь мелкие, между делом брошенные детали, каких десятки в каждой из книг француза. Скучные подробности быта французских инженеров, буржуа, богемы автор смешивает с невозможным, сюрреалистическим миром, где живо чувствует даже неживое, а законы физики отменены. На выходе получается нечто вроде чудесной сказки для взрослых.
Сказка эта, впрочем, очень жестока. Один из главных законов миров Виана – ничто, ни у кого и никогда не заканчивается хорошо, хотя начинается всегда весело. И все его романы, при всем пышном гротеске, ядовитом юморе и эротизме, проникнуты такой глубокой печалью, что поневоле в голову читателя влезает еще одна мысль: «А кем был человек, который все это написал?»
Трубач с больным сердцем
Из-за имени Бориса Виана (1920–1959) всю жизнь путали с русским. Когда ближе к концу жизни он исполнял песню «Дезертир», направленную против войны во Вьетнаме, возмущенные французские ветераны даже кричали ему: «Убирайся в Россию!» На самом деле с Россией Виана связывала разве что любовь его матери Ивонны к опере «Борис Годунов», в честь которой она и назвала своего второго сына.
Родился Борис в благополучной и богатой семье с собственной виллой, но по закону жизни (а впоследствии – виановских книг) благополучие длилось недолго. В 1929 году отец семейства Поль Виан разорился из-за промышленного кризиса, и семья потихоньку обеднела. А у самого Бориса уже в два года начались серьезные проблемы со здоровьем: он переболел ангиной, вызвавшей болезнь сердца. Когда будущему писателю было пятнадцать, болезнь усугубил брюшной тиф.
Больное сердце лишило Виана надежд на долгую жизнь, а сам он не слишком старался ее продлить, предпочитая на полную катушку провести отмеренный ему срок. Как раз с пятнадцати лет он увлекся джазом и стал играть на трубе. При проблемах Бориса с сердцем напрягать легкие, чего требует этот инструмент, было совершенно противопоказано – но Виан игнорировал и это, и прочие предписания врачей.
Музыка осталась с ним до конца жизни и для молодого Виана была страстью куда более сильной, чем литература. В начале 1940-х, когда во Франции хозяйничали немцы, он играл джаз в любительском оркестре Абади (в армию Бориса не призвали из-за сердца), а уже после освобождения страны вместе с тем же оркестром выигрывал международные конкурсы и сопровождал по Парижу американских джазменов, включая Чарли Паркера и Дюка Эллингтона. В игре на трубе Виан ориентировался на американского кларнетиста Бикса Байдербека и, по словам друга писателя Клода Леона, «Борис перенял у Бикса сладострастный, романтический, цветистый стиль». То же можно сказать и о виановской прозе, которую он потихоньку начинает писать в 1940-е.
Легкомысленные трагедии
Виан, молодой человек с блестящим образованием и без гроша в кармане, ни к чему не относился слишком серьезно. Игнорировал катаклизмы Второй мировой – не принял сторону ни коллаборационистов, ни Сопротивления, сохранив аполитичность. Равнодушно, хоть и вполне ответственно работал инженером: в 1942-м устроился в «Ассоциацию по нормализации» (лучшее место для будущего автора безумных книг), где разрабатывал стандарт формы для стеклянной бутылки. Даже женился в первый раз чуть ли не просто так. Его подруга Мишель Леглиз отвергла сватовство перспективного буржуазного юноши. Ее разъяренные родители требовали, чтобы Мишель тогда вышла замуж хоть за кого-нибудь, и, когда она жаловалась Борису, тот ответил: «Ну что ж, в таком случае поженимся!».
Именно для Мишель Виан написал свое первое произведение в прозе (до 1942 года у него были только стихи). Когда она была беременна, да еще и заболела, муж сочинил «Волшебную сказку для не вполне взрослых», чтобы утешить ее. Мишель сказка понравилась, и Борис, вдохновившись, написал еще две шуточные книги, снискавшие популярность в его интеллектуально-джазовой тусовке: «Разборки по-андейски» и «Сколопендр и планктон».
Но переломным годом для Виана-писателя стал 1946-й. В этот год он написал три произведения, определивших его литературное лицо. Одно из них – под псевдонимом, о нем речь пойдет ниже. А под его собственным именем вышли «Пена дней» и «Осень в Пекине».
«Пена дней» стала визитной карточкой писателя – к сожалению, уже после его смерти, когда в 1960-е начался бум необычной, сюрреалистической литературы. В абсурдной, печальной и светлой истории любви юноши по имени Колен и девушки Хлои, которая страдает от редкой болезни – в ее легком расцветает лилия-нимфея, – Виан отразил и любовь к джазу (при первой встрече Колен спрашивает Хлою: «Вы в аранжировке Дюка Эллингтона?»), и ненависть к монотонной работе («Работать ужасно. Человек низводится до уровня машины»), и предчувствие, что за молодостью, красотой и любовью неизбежно следуют муки, потери и смерть. Виан уже знал, о чем говорил: в 1944-м году неизвестные грабители убили его отца, друг юности погиб, выпав из окна, а у самого писателя все чаще болело сердце. Чем дальше, тем грустнее становились его романы.
Призрак американца
Нельзя сказать, что это способствовало великой популярности Виана как литератора. Кое-какую славу после выхода «Пены дней» он заработал, особенно на фоне дружбы с экзистенциалистами и лично Жан-Полем Сартром, который от души смеялся над пародией на себя в романе Виана – Жан-Солем Партром. Но последующие книги – загадочная «Осень в Пекине», где нет ни слова об осени или Пекине, «Красная трава» (1950) – об инженере, построившем машину для забывания воспоминаний, «Сердцедёр» (1953), где безумная мать сажает детей в клетки, – не снискали успеха у критиков, да и продавались плохо.
Зато неожиданным успехом обернулась литературная шутка. В конце 1940-х, после успеха Генри Миллера с его «Тропиком Рака», Франция сходила с ума по всему американскому, особенно неприличному и скандальному. На этой волне в 1946-м, между «Пеной дней» и «Осенью в Пекине», Борис сговорился с парочкой отчаянных издателей и написал идеальную американскую чернуху. Роман назывался «Я приду плюнуть на ваши могилы», автором его якобы был Вернон Салливан (имя составлено из фамилий двух джазменов), мулат, бежавший от американского расизма, а Виан лишь перевел книгу на французский. Мистификация удалась на славу. В книге не было ни капли традиционных для Виана зауми и тонкого юмора, зато хватало секса, крови и жестокости. Публика была в восторге.
Обман вскрылся не сразу, «Салливан» успел написать еще три романа с очаровательными названиями «Мертвые все одного цвета», «Уничтожим всех уродов» и «Женщинам не понять», но к 1950-му Виана заставили признать, что настоящий автор этих книг, изрядно взбудораживших общество, именно он.
Песенка спета
Жизнь по-прежнему не слишком улыбалась Виану: он сочинял пьесы, их ставили, но без особого успеха, а серьезные романы публика вообще игнорировала. Но этот писатель не умел унывать и никогда не опускал руки: перебивался случайными заработками (газетными статьями, сценариями, либретто), публиковал рассказы и стихи, играл джаз. Развелся с первой женой, женился второй раз – снова из-под палки. В 1950-е начал писать песни, а потом и исполнять их. Здесь тоже не обошлось без провокаций: он клеймил в текстах войну и высмеивал французское общество. Пение Виана было больше похоже на декламацию – не хватало дыхания. Но свой вклад в историю французской авторской песни он сделал. Иначе бы Серж Генсбур не вспоминал в 1980-е: «Только потому, что я услышал Виана, я решил попытать счастья в этом непритязательном жанре».
В последние годы жизни Бориса, как и в юности, музыка приносила ему больше радости, счастья и денег, чем литература. Он даже успел повлиять на будущее французского рок-н-ролла, записал вместе с актрисой Магали Ноэль невероятно фривольный по тем временам дуэт «Джонни, Джонни, сделай мне больно!» (в очередной раз возмутив всех ханжей и буржуа Франции). Если бы этот человек – эстет, работяга и провокатор – прожил на десять лет больше, у него были бы все шансы стать звездой и иконой для протестующих 1968-го.
Но шансов на эти десять лет не было. В 1956-м, после ряда тяжелых приступов, врачи окончательно запретили Виану петь и играть, намекнув, что любое выступление может стать последним. Жить становилось все тяжелее. За год до смерти он писал о себе в привычном гротескно-печальном стиле: «Одной ногой я уже в могиле, а другая машет только одним крылом».
Даже умер Виан крайне по-виановски: горько, абсурдно и при обстоятельствах несколько смехотворных. 23 июня 1959 года он отправился на премьеру фильма «Я приду плюнуть на ваши могилы» по книге «Салливана» – из-за этой экранизации он долго ругался с киношниками, в итоге потерял права на фильм и шел смотреть как простой зритель. Через десять минут этого зрелища больное сердце писателя не выдержало. Сердечный приступ – до больницы Виана довезти уже не успели.
Можно было бы долго подводить итоги жизни писателя, но лучше не стоит – вряд ли ему, свободному художнику и противнику всяческих иерархий и серьезностей, это бы понравилось. Все-таки не зря «самый виановский из всех романов Виана», «Осень в Пекине», заканчивается словами: «Из всего сказанного можно сделать какой угодно вывод».
Более всего из литературных форматов мне нравятся рассказы. Вот один из виановских рассказиков как иллюстрацию его необычного творчества и скопирую.
Борис Виан
Все как по маслу
(Из сборника "Волк-оборотень")
I
Кламс Жоржобер смотрел, как его жена, красавица Гавиаль, кормит грудью плод их любовных восторгов, трехмесячного крепыша (полу - женского), что, впрочем, для последующего развития событий значения не имеет.
В кармане у Кламса было одиннадцать франков, а завтра нужно было платить за квартиру, но ни за что на свете не прикоснулся бы он к тюфяку, набитому тысячефранковыми банкнотами, на нем спал его старший сын, которому двенадцатого апреля исполнялось одиннадцать лет. Кламс всегда держал при себе только купюры и мелочь общей суммой до десяти франков, а все остальное откладывал. И посему в эту самую минуту он считал, что у него только одиннадцать франков, и остро сознавал ответственность, которая ложилась на новорожденных.
- Я от дочери не отказываюсь, но ведь ей уже четвертый месяц, - сказал он. - Пора бы и помогать семье...
- Послушай, - ответила его жена, красавица Гавиаль, - может, подождать, пока ей исполниться шесть (месяцев)? Рановато таким малышам работать, у них от этого бывает искривление позвоночника.
- Это верно, - сказал Жоржобер, - но надо что-то придумать.
- Когда ты мне купишь коляску для ребенка? - спросила Гавиаль.
- Я сам ее сделаю: старый ящик из-под мыла, колеса от "паккарда", и все. Дешево и сердито. В Отейле все малыши... разъезжают в... Черт возьми! - вдруг закричал он. - Придумал!..
II
Красавица Гавиаль, семеня, вошла в огромный подъезд дома нумер сто семьдесят, - как сказала бы Каролин Лампьон, известная бельгийская звезда, по проспекту Дерьмоцарта. Коридор был выложен черной и белой плиткой, слева находилась лестница с перилами из кованого-перекованного железа, спиралью обвивавшая шахту лифта в стиле Людовика X, работы Буль-Буля (но это была подделка), а под лестницей стояли две роскошные детские коляски от братьев Бюстишон и Мана с подушками из белого кроличьего меха и ожидали явления благородных отпрысков: первая - прославленного семейства де Кольте де ля Фрикадель, вторая - Марселена дю Бланманже.
Длина предыдущей фразы позволила красавице Гавиаль спрятаться за ней и пойти незамеченной мимо привратницкой. Следует прибавить, что Гавиаль, в элегантной юбке типа "нью-лук", из-под которой выглядывала столь же элегантная кружевная нижняя юбка (оставшаяся у нее от первого причастия), бережно несла свою дочь, дарованную ей Господом в результате удачного контакта с мужем, Кламсом Жоржобером.
С первого же взгляда красавица Гавиаль поняла, что коляска юного де Кольте была в лучшем состоянии, чем коляска дю Бланманже. И точно: ведь второй, гадкий мальчишка, пускал в нее ручьи каждый раз, когда его нянька встречалась с молодым жеребцом. Странный рефлекс, ибо шестью годами позже отец юного дю Бланманже скончался, разорившись на скачках... Но не будем предвосхищать события...
С самым непринужденным видом Гавиаль вошла в кабину лифта, поднялась на второй этаж и спустилась пешком, чтобы консьержка ее увидела. Потом, подойдя к коляске, нежно положила на подушку из кроличьего меха, набитую как дура, свою дочь, по имени Вероника, - мы уже разъясняли выше способ создания последней.
Гордо вскинув голову, Гавиаль вышла из подъезда и, толкая коляску, повезла ее по проспекту Дерьмоцарта.
Кламс Жоржобер, муж Гавиаль, ждал ее в ста метрах от места происшествия.
- Отлично, - сказал он, осматривая коляску. - В магазине ей цена тридцать тысяч. Ну, тысяч двенадцать мы за нее выручим.
- Это мои двенадцать тысяч, - уточнила Гавиаль.
- Ладно, - сделал Кламс широкий жест. - Это первый опыт, и провела его ты. Все правильно.
III
- Через час вернешь мне его? - спросил Леон Додилеон.
- Конечно, - успокоил его Кламс.
Он надел шлем Леона и посмотрелся в зеркало.
- Ничего! - сказал он. - В самый раз! Прямо как настоящий мотоциклист.
- Давай, - сказал Леон. - Жду здесь через час. Час спустя Кламс остановил перед домом, где жил его старый приятель, блестящий мотоцикл марки "нортон" со щитками, доходившими до самых осей.
- Неплохо, - сказал Леон. Он ждал перед дверью дома, поглядывая на часы.
- Ему цена в магазине двести пятьдесят тысяч, - сказал Кламс. - Раз он без документов, поскольку я только что его украл, значит, больше ста тысяч за него не выручить. Но я все-таки не зря брал у тебя шлем, а?
- Еще бы, - ответил Леон Додилеон. - Послушай-ка... Может, возьмешь мой мотоцикл вместо этого? И никаких хлопот с бумагами...
- Ладно, - согласился Кламс. - У тебя ведь тоже "нортон"?
- Да, - сказал Леон Додилеон. - Но без трехзубчатого сцепления с гибкой передачей, как у этого.
- Да я не отказываюсь... Идет! - ответил Кламс. - Может, я и прогадаю, но для друга не жалко.
IV
Кламс продал мотоцикл Додилеона за сто пятьдесят тысяч и, пока его друг сидел в тюрьме, купил себе красивую шоферскую форму вместе с фуражкой.
- Понимаешь, - объяснял он жене, красавице Гавиаль (которая слушала его с миндальной улыбкой, уплетая миндальное пирожное, в то время как Вероника потягивала из рожка шампанское старых добрых времен), - никому ведь не придет в голову остановить машину дипломатического корпуса, особенно с шофером.
- Да, особенно с шофером, - сказала она. - Ты прав.
- Я с тем же успехом украл бы и паровоз, - объяснил Кламс Жоржобер, - но для этого пришлось бы испачкать руки смазкой, а лицо углем. Кроме того, несмотря на высшее образование, может оказаться, что я не умею водить паровоз.
- Ах, - сказала Гавиаль, - ты прекрасно справишься.
- Лучше не пробовать, - ответил Жоржобер. - Кроме того, я не тщеславен, и в среднем тысяч ста в день мне более чем достаточно. И есть еще одно неудобство - это рельсы. Если ездить по путям без разрешения, то у меня будут неприятности, а на шоссе, с паровозом, - меня сразу же заметят.
- Нет у тебя настоящего размаха, - ответила красавица Гавиаль. - Но за скромность я тебя и люблю. Можно у тебя кое-что спросить?
- Все что хочешь, милая, - сказал Кламс Жоржобер.
Он щеголял в своей шоферской форме. Она привлекла его к себе и кое-что шепнула ему на ухо; покраснела и спрятала лицо в чепуховой подушке.
Кламс расхохотался.
- Продам этот посольский "кадиллак" и тут же раздобуду тебе то, что ты просишь, - сказал он.
Операция с "кадиллаком" прошла нормально, и Кламс получил за него миллион триста тысяч франков, потому что фальшивые документы на "кадиллаки" теперь продавали во всех табачных киосках.
Прежде чем вернуться домой, Кламс зашел к знакомому торговцу одеждой. Через четверть часа он уже вернулся к Гавиаль, неся объемистый пакет. Дело было сделано.
- Вот, милая, - сказал Кламс. - Я купил форму. Здесь все есть, даже топорик. Ты можешь получить свою пожарную машину в любую минуту.
- И мы будем в ней кататься по воскресеньям?
- Конечно.
- И там будет большая лестница?
- Будет большая лестница.
- Милый, я люблю тебя!
Вероника протестовала, потому что двоих детей, по ее мнению, было предостаточно.
В тюрьме же для Додилеона время тянулось медленно. Он услышал шаги и поднялся, чтобы посмотреть, кто это. Надзиратель остановился перед дверью его камеры, и в замочной скважине повернулся ключ. Вошел Кламс Жоржобер.
- Здравствуй, - сказал он.
- Привет, старик, - ответил Додилеон. - Как мило с твоей стороны, что ты пришел составить мне компанию: время здесь тянется так медленно.
Они засмеялись, хотя шутка эта уже прозвучала выше.
- Как ты сюда попал? - спросил Леон.
- Просто идиотство, - вздохнул Жоржобер. - Я украл для нее эту пожарную машину, но ведь женщины ненасытны. Ей захотелось катафалк.
- Да, это уж слишком, - понимающе заметил Додилеон, потому что желания его жены никогда не шли дальше экскурсионного автобуса на тридцать пять мест.
- Представляешь себе? - продолжал Кламс. - И тогда я купил гроб, влез в него и отправился за катафалком.
- Почему же у тебя ничего не вышло? - спросил Додилеон.
- А ты когда-нибудь пробовал ходить с гробом? - сказал Кламс. - У меня в нем нога застряла, я упал и раздавил собачку. А так как это была собачка жены начальника тюрьмы, меня в два счета упекли.
Леон Додилеон покачал головой.
- Черт возьми, - сказал он. - Не везет так не везет.
Где-то далеко-далеко
Космонавты пьют молоко
Невесомым быть нелегко,
Впрочем, дело привычки...
Как там на небесной оси?
Правда ли, наш шарик красив?
И что надо женщине в космосе,
Кроме косметички?
-0
Де Вайс, привет Рассказ
Привет, Пятница!
Нее, бред - он в соседних блогах 
Вот и решил слегка разнообразить местную графоманию) А рассказик - один из самых реалистичных для виановской прозы. Специально выбирал 
Где-то далеко-далеко
Космонавты пьют молоко
Невесомым быть нелегко,
Впрочем, дело привычки...
Как там на небесной оси?
Правда ли, наш шарик красив?
И что надо женщине в космосе,
Кроме косметички?
Де Вайс, нашла аудиокниги
Пятница пишет: Де Вайс,
Пятница, я искренне убеждён, что в самом деле есть разделение литературы на мужскую и женскую, так же как, например, кинематографа. Допустим, до сих пор не встречал ни одной женщины, которой бы по-настоящему нравилось творчество Пелевина. Но, если честно, именно Виана никогда стопроцентно "мужским" писателем не считал. Вот как раз Харуки Мураками, по моему убеждению, абсолютно "женский" литератор.
Где-то далеко-далеко
Космонавты пьют молоко
Невесомым быть нелегко,
Впрочем, дело привычки...
Как там на небесной оси?
Правда ли, наш шарик красив?
И что надо женщине в космосе,
Кроме косметички?
-0
Пятница пишет: Де Вайс, нашла
Де Вайс, нашла аудиокниги Бориса, попробую что-нибудь послушать из его произведений.
Де Вайс,
слушаю Пена дней - наивные реплики героев, присутствует черный юмор, красиво описывает события. Такая мешанина , но интересно
Потом что нибудь еще поищу.
У него все произведения в таком стиле?
Глядя на мир, нельзя не удивляться!
-0
У него все произведения в таком стиле?
Да, в своём единственном и неповторимом) Ну, за исключением написанного под псевдонимом Салливан, там совершенно другая тема. Как уже выше писал, мне больше всего нравятся рассказы. Рекомендую сборник "Блюз для чёрного кота".
Вот очень сильное антивоенное произведение - "Мурашки"
I
Прибыли поутру, а встретили нас хуже некуда: на берегу --
ни души, только куча трупов да разбросанные куски людей, танков
и грузовиков. Пули летели отовсюду сразу -- тоже мне
удовольствие. Попрыгали в воду, но там оказалось глубже, чем
представлялось, а я еще и поскользнулся на консервной банке.
Тут парню как раз позади меня подоспевшей пулей на три четверти
смазало физиономию, так что банку я оставил на память. Выловил,
что сумел, из этих трех четвертей своей каской и отдал ему
обратно; он тут же отправился на поиски санитаров, но, похоже,
ошибся направлением, потому что постепенно ушел под воду с
головой, а вряд ли на такой глубине достаточная видимость,
чтобы он смог найти обратную дорогу.
После этого рванул я куда надо и тут же схлопотал чьей-то
ногой по физиономии. Собрался было выдать мерзавцу по первое
число, а от него после разрыва мины остались одни ошметки, с
которых взятки гладки; ну что ж, плюнул на его выходку и
побежал дальше.
Метров через десять наткнулся на трех ребят, которые
притулились за бетонным блоком и палили куда-то поверх стены.
Они насквозь промокли, вода с потом, да и я от них недалеко
ушел -- короче встал на колени и давай поливать вместе с ними.
Вернулся лейтенант, он держался обеими руками за голову, а изо
рта у него текло что-то красное. С недовольным видом он
быстрехонько растянулся на песке и, разинув пошире рот,
протянул вперед руки. Здорово он заляпал весь песок, а ведь это
было, пожалуй, одно из последних чистых мест на всем побережье.
С берега наше судно выглядело на мели вначале ужасно
глупо, а потом вообще перестало выглядывать -- на него как снег
наголову свалилась парочка снарядов.
Мне это не понравилось, потому что внутри там оставались
два дружка, их так нашпиговали свинцом, что они не рискнули
сунуться в воду. Похлопал по плечу троицу стрелявших со мной и
говорю: "Ну что, пошли?" Само собой, пропустил их вперед -- и
не ошибся, первого и второго подстрелила парочка, с которой мы
перестреливались; передо мной остался только третий, дай ему,
бедолаге, не подфартило: не успел он избавиться от того, что
понастырнее, как второй негодяй его уже прикончил, и этим
вторым пришлось заняться мне.
У тех двух бандитов за углом оказался пулемет с целой
кучей лент. Я развернул его в противоположную сторону и
поднажал на гашетку, но скоро пришлось это дело прекратить,
потому что у меня заложило уши, да и он заглох. Их, должно
быть, нацеливают на стрельбу только в нужном направлении.
Здесь было поспокойнее. Сверху пляж виднелся как на
ладони. На море со всех сторон дымило и вовсю плескалась вода.
На палубах больших броненосцев посверкивали вспышки залпов, а
над головой со странным глухим звуком пролетали снаряды, словно
кто-то ввинчивал в воздух басовито гудящий цилиндр.
Прибыл капитан. Нас оставалось всего одиннадцать. Он
сказал, что этого маловато, ну да итак управимся. Позднее, мол,
докомплектуемся. А пока приказал рыть окопы, я подумал было,
чтобы там отоспаться, ан нет -- оказалось, сидеть в них и
отстреливаться.
Наудачу прояснилось. Теперь с кораблей вываливались
крупные партии десантников, а между ног у них в отместку за всю
эту катавасию так и сновали рыбы, многие из-за этого падали в
воду и, вставая, ругались почем зря. А некоторые, так и не
встав, уплывали, покачиваясь на волнах, и капитан приказал нам
под прикрытием танка подавить пулеметное гнездо, которое опять
застрочило.
Пристроились к танку. Я -- последним: не очень-то доверяю
тормозам этих махин. Зато за танком удобнее, потому что не надо
путаться в колючей проволоке, да и пикеты сразу не помеха, но я
терпеть не могу, как он давит трупы -- с эдаким препротивным
звуком, который лучше бы и не вспоминать, а временами только
его и слышишь. Минуты через три он подорвался на мине и
загорелся. Два парня так и не смогли из него вылезти, третий
смог, но одна нога у него осталась внутри; не знаю, заметил ли
он это, до того как умереть. Все-таки два танковых снаряда
залетели к тому времени к пулемету в гнездо: побились и птички,
и яички. Парням, которые теперь высаживались, полегчало, но
ненадолго: прочистила глотку противотанковая батарея, и еще
десятка два-три ребят плюхнулось вводу. Я растянулся на пузе.
Отсюда было видно, как те, с батареи, обстреливали наших. Меня
прикрывал горящий остов танка, вот и удалось тщательно
прицелиться. Наводчик скорчился в три погибели и упал; должно
быть, я всыпал ему низковато, но времени исправиться у меня не
оставалось -- надо было еще срубить трех других. Пришлось
повозиться, хорошо еще, что треск горящего танка заглушал их
вопли. Наконец-то приделал и третьего, хотя и грубовато. А тем
временем со всех сторон продолжало громыхать, все тонуло в
дыму. Как следует протер глаза, чтобы получше видеть: пот
заливал лицо. Вернулся капитан. Он мог двигать только левой
рукой. "Вы не могли бы, -- говорит, -- прибинтовать мне правую
руку к туловищу -- да покрепче?" Отчего ж не могу -- давай
прикручивать ее перевязочными бинтами. Но тут его вдруг
подбросило ногами вперед, и он приземлился прямо на меня -- за
спиной у него шмякнулась, оказывается, граната. Окоченел он
мгновенно, похоже, так всегда бывает, когда умираешь смертельно
усталым, ну да окоченевшее тело скидывать с себя намного
удобнее. А потом меня сморило, а когда я проснулся, шум
доносился откуда-то издалека, а один из этих парней с красными
крестами на каске наливал мне кофе.
II
Потом продвинулись вглубь и попробовали применить на
практике советы инструкторов и то, чему нас учили во время
маневров. Только что вернулся джип Майка. За рулем сидел Фред,
а сам Майк состоял из двух половинок: он наткнулся на натянутую
поперек дороги проволоку. Вот мы и прикручиваем впереди каждой
машины стальные штыри, потому что ездить с поднятыми лобовыми
стеклами слишком жарко. Отовсюду постреливают, все время ходим
в патруль. Кажется, мы чуток поспешили, и теперь будут
трудности со снабжением. Сегодня утром нам расколошматили
танков девять, не меньше, а еще приключилась забавная история:
базуку одного парня унесло вместе со снарядом, а базука была
пристегнута на ремне у него за спиной. Короче, парень набрал
сорокаметровую высоту и раскрыл парашют. Думаю, что придется
просить подкрепления: недавно что-то щелкнуло на манер секатора
-- не иначе, они отрезали нас от тылов...
III
...Мне все это напоминает, как шесть месяцев назад они
отрезали нас от тылов. Сейчас мы, наверное, уже полностью
окружены, ну да лето позади. К счастью, еще есть продукты, да и
снаряжение имеется. Каждые два часа приходится сменяться, чтобы
нести вахту, это так изводит. Да еще те, с другой стороны,
забирают форму наших ребят, попавших в плен, и надевают ее
сами; приходится быть начеку. Ко всему прочему, больше нет
электричества, и снаряды сыпятся на голову со всех сторон
одновременно. Пока же стараемся наладить связь с тылом, чтобы
они выслали самолеты, а то начинается напряженка с сигаретами.
Снаружи какой-то шум, что-то там готовится. Даже каску не
успеешь снять.
IV
Там и впрямь кое-что готовилось. Почти вплотную подкатили
четыре танка. Первый сразу же остановился. Гранатой мы подбили
ему одну из гусениц, она моментально, жутко заскрежетав,
расползлась, но на пушке это не сказалось. Притащили огнемет,
но с этими штуками одна морока: для начала надо расколоть башню
танка, иначе она просто лопнет, как каштан, и ребята внутри
толком не поджарятся. Втроем мы распилили бы башню пилой по
металлу, но тут припылили еще два танка, пришлось прожарить
первый не вскрывая. Второй подорвался сам, а третий
развернулся, но это был финт -- он приехал сюда задним ходом,
так что мы немного удивились, когда он принялся обстреливать
шедших за ним следом ребят. Ну да свой подарочек ко дню
рождения -- дюжину снарядов 88-го калибра -- мы все-таки от
него получили; дом придется отстраивать заново, если кому
придет в голову в нем жить, но проще будет занять какой-нибудь
другой. В конце концов избавились и от третьего танка, зарядив
базуку чихательным порошком; те, внутри, так перестукались
головами о броню, что вытаскивать пришлось одни трупы. Только
водитель еще не совсем отдал концы -- его голова прочно
застряла в руле и, чтобы не портить почти целехонький танк, ее
пришлось отрезать. За танком прикатили мотоциклисты и подняли
дьявольский шум своими автоматами, но с ними удалось
разобраться, напустив на них старенькую сноповязалку. Тем
временем на нашу голову свалилось несколько бомб и даже один
самолет, который наша батарея ПВО сбила нечаянно, потому что
обычно она бьет по танкам. Мы потеряли Саймона, Мортона, Бака и
КП, все остальные -- налицо, не считая руки Слима.
V
По-прежнему в окружении. Уже два дня беспрерывно идет
дождь. На крыше не хватает каждой второй черепицы, но капли
падают куда нужно, на каждую первую, так что мы почти и не
вымокли. Никто не представляет, сколько все это еще продлится.
Все время в дозоре, без привычки довольно тяжело пялиться в
перископ, да и больше четверти часа по уши в грязи не высидишь.
Вчера вот встретил другой патруль. Кто его знает, наши это были
или те, другие, но в грязи стреляй не стреляй -- невелика
разница, разве что ружье разорвется прямо в руках. Чего только
не пробовали, чтобы избавиться от грязи, -- даже бензином ее
поливали и поджигали; да, подсыхает, но потом чувствуешь себя
как на сковородке. Проще всего было бы докопаться до твердого
грунта, но дозор по уши в грунте -- это еще хуже, чем по уши в
грязи. Худо-бедно, кое-как попривыкли. Беда в том, что
возникают настоящие грязевые трясины. Сейчас жижа еще чавкает
за забором, но скоро она опять поднимется до второго этажа,
какая гадость.
VI
Со мной сегодня утром приключилась скверная история. Все
началось под навесом позади дома, когда я готовил маленький
сюрприз двум парням -- в бинокль хорошо видно, как они
стараются нас засечь. Я взял такой маленький минометик 81-го
калибра, чтобы уложить его в детскую коляску, а Джонни должен
был замаскироваться под крестьянку и подкатить ее поближе, но
первым делом миномет упал мне на ногу -- в последнее время
такие штуки происходят со мной сплошь и рядом -- и шарахнул,
когда я полетел вверх тормашками, держась за ступню. Эта
крылатая стерва залетела на третий этаж и рванула прямо внутри
рояля, на котором тренькал капитан. Адский грохот, рояль
вдребезги, но самое досадное -- капитану хоть бы хны, во всяком
случае, его туше не стало ничуть мягче. К счастью, сразу после
этого в ту же комнату залетел на огонек снаряд 88-го калибра.
Капитан так и не усек, что они засекли точку по разрыву мины, и
поблагодарил меня, что я спас ему жизнь -- ведь из-за меня он
выскочил во двор; но мне-то от этого не легче -- два зуба
выбиты, да и все бутылки стояли как раз под роялем.
Кольцо вокруг нас все стягивается, а сверху сыплется не
пойми что. Хорошо еще, что погода идет на лад: тучи понемногу
рассеиваются, и льет всего девять часов из двенадцати; в этом
месяце можно рассчитывать на поддержку авиации. Продовольствия
осталось на три дня.
VII
Самолеты начали сбрасывать нам на парашютах какую-то
фигню. При виде того, что было в первой коробке, меня даже
покоробило: куча лекарств. Поменялся с доктором на плитки
шоколада с орехами, вкусного, а не обычной дряни из пайка, да
еще на полфляжки коньяка, но доктор свое все равно отыграл,
приводя в порядок мою расплющенную ступню. Пришлось вернуть ему
коньяк, иначе сейчас у меня оставалась бы только одна нога.
Где-то наверху опять загудело, чуть-чуть прояснилось, опять они
что-то сбрасывают, на этот раз, похоже, людей.
VIII
Так и есть. Парашютисты. Среди них два таких чудика. Можно
подумать, что в самолете они только и делали, что корчили из
себя дзюдоистов, молотили друг друга да пихались под сиденьями.
Прыгнули они одновременно и стали резвиться -- все пытались
перерезать друг другу стропы парашютов. Жалко, что ветер разнес
их в разные стороны, -- им пришлось перейти к ружьям. Редко
приходилось встречать таких знатных стрелков. Мы как раз сейчас
их хороним, так как высота была приличной.
IX
В окружении. Вернулись наши танки, и противник не выдержал
напора. Сражаться как следует я не мог из-за ноги, но зато
подбадривал товарищей. Очень волновался. Из окна мне было видно
абсолютно все: давешние парашютисты бились как тысяча чертей.
Теперь у меня есть платок из парашютного шелка -- желтые и
зеленые полосы на коричневом фоне -- прекрасно подходит к цвету
моей щетины, но завтра придется ее сбрить: меня отправляют
подлечиться. Я так болел за наших, что запустил в Джонни
кирпичом, когда он опять промазал, и теперь у меня еще двумя
зубами меньше. На эту войну зубов не напасешься.
X
Привычка сглаживает эмоции. Высказал это Югетте -- ну и
имена же у них здесь, -- когда танцевал с ней в Центре Красного
Креста, а она мне и говорит: "Вы -- герой". Не успел придумать
достойного ответа, потому что Мак хлопнул меня по плечу --
пришла пора уступить ему партнершу. Остальные девушки говорили
по-английски плохо, а оркестр играл слишком быстро. Нога меня
еще немного беспокоит, ну да ладно, через две недели все равно
отправляемся. Я отыгрался на одной нашей девице, но форменное
сукно слишком толстое, оно тоже сглаживает эмоции. Здесь много
девушек, они все же понимают, что им говоришь, и я от этого
краснею, но с ними ничего особенного не сделаешь. Стоило мне
выйти на улицу, и я сразу же нашел множество других, совсем
других, более понятливых девушек, но это как минимум пятьсот
франков, да и то в виде исключения для раненого. Забавно, что
все они говорят с немецким акцентом.
Мак потерялся из виду, и мне пришлось одному выпить весь
коньяк. Сегодня утром у меня страшно болела голова, наверное, в
том месте, куда этот коньяк ударил, -- или это был кто-то из
комендатуры? Денег у меня больше не осталось, потому что я
прикупил у одного английского офицера французские сигареты, от
которых до сих пор во рту такой привкус... Выбросил их к черту,
такая гадость, не зря англичанин мне их сбагрил.
XI
Когда выходишь из магазина Красного Креста с коробкой
сигарет, мыла, сладостей и газет, местные провожают тебя
взглядом до конца улицы. Непонятно почему: они, конечно же,
продают свой коньяк достаточно дорого, чтобы все это себе
купить, да и жены у них чего стоят.
Ступня моя почти зажила. Не думаю, что пробуду здесь
долго. Сигареты свои продал, чтобы хватило деньжат куда-нибудь
выйти, а потом стал стрелять у Мака, но его не так-то просто
расколоть. Скука, да и только. Сегодня вечером иду в кино с
Жаклиной, встретил ее вчера вечером в клубе, но, по-моему, она
не шибко умна: каждый раз отпихивает мою руку, да еще и не
прижимается, когда танцует. Местные солдаты -- просто ужас: у
них у всех разная форма и все всегда нараспашку. В общем,
только и остается, что ждать сегодняшнего вечера.
XII
Опять на месте. Все-таки в городе было не так тошно.
Продвигаемся очень медленно. Каждый раз, как заканчивается
артподготовка, высылаем патруль, и каждый раз один из
патрульных возвращается подпорченным каким-нибудь
снайпером-одиночкой. Тогда снова начинается артподготовка,
вылетают бомбардировщики, которые сносят все вокруг, а две
минуты спустя опять начинают стрелять снайперы. Вернулись
самолеты, насчитал семьдесят два. Самолеты не очень большие, но
ведь и деревня совсем маленькая. Отсюда видно, как штопором
падают бомбы и вверх поднимаются красивые столбы пыли,
наверное, из-за них звук такой приглушенный. Ну вот, снова идти
в атаку, но сначала высылаем вперед патруль. Мне, как всегда,
везет -- опять в патруле. Полтора километра пешком, не люблю
так много ходить, но на этой войне у нас не спрашивают, что мы
любим, а что -- нет. За руинами сбиваемся в кучу; похоже, во
всей деревне не осталось ни одного целого дома. Судя по всему,
и жителей тоже осталось кот наплакал, а у тех, которые нам
попадаются навстречу, странные, если они целы, лица, а ведь они
должны бы понять, что мы не можем рисковать людьми, чтобы
спасать вместе с ними и их дома; да и дома-то у них совсем
старые, неказистые. И потом, для них это единственный способ
избавиться от тех, с той стороны. В общем, это-то они понимают,
хотя кое-кто думает, что есть и другие способы. В конце концов,
это их дело; может быть, им были дороги эти дома, но сейчас уже
наверняка не так дороги, особенно в таком состоянии.
Я по-прежнему в патруле. Иду себе последним, так
спокойнее, а первый только что сдуру провалился в воронку с
водой. Вылез оттуда, а в каске полным-полно пиявок. А еще он
выудил оттуда большую разинувшую от изумления рот рыбину. На
обратном пути Мак ему показал, как выпендриваться, и теперь он
совсем разлюбил жевательную резинку.
XIII
Только что получил письмо от Жаклины, она, наверное,
отдала его какому-нибудь солдату, чтобы тот отправил его с
военной почтой. Ей-Богу, странная она девушка, но, может, они
все с приветом. Мы отступили немного по сравнению со вчерашними
позициями, но завтра снова наступаем. Все те же разрушенные
деревни, какая тоска. Нашли тут совсем новый радиоприемник.
Ребята пытаются сейчас его наладить, даже не знаю, можно ли
заменить лампу огарком свечи; думаю, что можно, мне уже
слышится "Чаттануга", мы еще танцевали под нее с Жаклиной
незадолго до моей отправки. Ответить ей, что ли, если будет
время? А вот заиграл Спайк Джонс, тоже музыка что надо; скорее
бы все это кончилось и можно было бы пойти и купить цивильный
галстук в голубую и желтую полоску.
XIV
Вот-вот отправляемся. Опять у линии фронта, и снова
сыпятся снаряды. Идет дождь, не очень холодно. Джип идет как по
маслу. Скоро высадимся и дальше пойдем пешком.
Похоже, дело идет к концу. Не знаю, как они, но мне бы
хотелось поскорее убраться отсюда подобру-поздорову. Попадаются
участки, где нам серьезно достается. Поди узнай, что будет
дальше.
Через две недели у меня будет еще одна увольнительная, и я
написал Жаклине, чтобы меня ждала. Может, зря я это сделал;
никогда нельзя попадаться на их удочку.
XV
Все еще стою на мине. Сегодня утром отправился
патрулировать, и, как обычно, шел последним. Остальные прошли
мимо, а я услышал под ногой щелчок и замер на месте. Эти штуки
взрываются только после того, как убираешь с них ногу.
Перекидал ребятам все, что оставалось в карманах, и сказал,
чтобы уходили! Я тут совсем один. Мог бы дождаться, когда они
вернутся, но сказал им, чтобы не возвращались. Можно попытаться
отпрыгнуть в сторону и упасть плашмя на землю, но до чего
ужасно -- жить без ног... Оставил только блокнот и карандаш.
Отброшу их как можно дальше, перед тем как поменять ногу, а
сделать это пора, потому что мне осточертела война и потому что
у меня в ноге мурашки.
Где-то далеко-далеко
Космонавты пьют молоко
Невесомым быть нелегко,
Впрочем, дело привычки...
Как там на небесной оси?
Правда ли, наш шарик красив?
И что надо женщине в космосе,
Кроме косметички?
Пена дней - печальный роман.
