Главы из повести «Я ангарчанин»

Родители

Я родился в разгар Великой Отечественной в городе Иркутске. С весны 1943 года я стал очевидцем и участником трагических, судьбоносных, победных и праздничных событий. Голод, аресты. Все работали для фронта, для победы. Встречи родных с фронта. Послевоенные реформы цен. Строжайшая дисциплина в обществе, патриотизм, вера в победу коммунизма. Страх перед НКВД. Чувство безысходности, безмерного горя после смерти Сталина.

Страна была в руинах. За опоздание на работу отправляли в тюрьму. Труд, работа и еще раз труд.
Быт убогий, но мы верили, что впереди светлое будущее. Единственное средство информации - радиотарелка. Голос Левитана для меня был голосом вождя.
Заводской гудок в поселке Авиастроителей был приказом, призывом, отрезвлением и символом нашей силы и непобедимости.

Дед Илья, дядя Дмитрий Ильич и отец Алексей Ильич работали на авиазаводе. Младший брат отца, Степан Ильич Толмачёв, штурмовал Берлин, кавалер ордена Славы 2-й и 3-й степеней, гвардеец, прихватил еще и войну с Японией (фото 1).
По линии мамы дядя Гриша на Тихокеанском флоте помогал победить Японию дяде Степану.Встречали мы их на станции Китой. Вокзала еще не было и в помине. Праздновали в бараке поселка Майск.

В строящийся Ангарск мы попали не случайно. В 1948 году мы вынуждены были уехать из Иркутска - отец не хотел «дергать судьбу за хвост». Дело в том, что в 1943 году по непонятным причинам маму арестовали. Она работала в швейном цехе и шила рукавицы для фронтовиков. Вместе с ней арестовали еще нескольких швей и начальника цеха. Мне - месяц от роду. Голод на воле! В тюремных условиях было выжить очень трудно даже взрослым. К тому же в тюремном медпункте, где осматривали младенцев, меня умудрились ошпарить кипятком. Что довелось испытать моей маме - трудно представить. Она об этом не могла рассказывать. Воспоминания всегда прерывались рыданиями и истерикой.

Во время ареста отец был в командировке. То, что я выжил, - заслуга моего отца. Чтобы забрать меня из иркутской тюрьмы, он отдал следователю меховой кожан, унты и собранные по кругу деньги. Взамен ему дали старую солдатскую телогрейку без воротника и завернутого в тряпье обожженного месячного младенца. Я уже не мог кричать и плакать от голода и боли, а только издавал изредка слабый хрип. До 2-го Иркутска отец бежал бегом - боялся, что я не выживу. В поселке Авиаторов в землянке, где проживали мои дедушка, дядя и тетя, меня выходили. Отец, не боясь последствий, закидал жалобами НКВД, прокуратуру. Многим это не нравилось, но отец был известным футболистом команды «Крылья Советов» - чемпиона России среди авиаторов. Его пока не трогали.

Вскоре маму отпустили безо всяких извинений и объяснений. Возникла проблема с работой. Конечно, я этого не помню. Но дух того времени, нищету, беспредел, серость - клещами из сознания не вытащишь.
Наш дом во 2-м Иркутске был напротив отделения НКВД. Взрослые, дети (и я в том числе) боялись смотреть в ту сторону.

Мама часто с санками ходила за Ангару - меняла в деревнях одежду на картошку. Когда она приходила, в коммунальной квартире на пять хозяев был праздник. Запах жареной картошки послевоенных лет до сих пор ощущаю.

Аресты продолжались и после Победы. Не забуду арест нашего соседа - доброго дяди Кости. Он от отчаяния, растолкав охранников, кинулся к лестнице, ведущей на чердак. Меня потрясли жестокость и ярость, с какими его избивали энкавэдэшники. Не забуду огромные сапожищи и стоны дяди Кости. Его волоком утащили и бросили в воронок. Мы его не дождались.

Из Иркутска мы уехали. Начался другой период в нашей жизни. Наверное, он был даром судьбы.

Майск
Я не был маменьким сыночком, и мои друзья тоже. Мы и не могли ими быть. Жизнь в землянке в поселке Биликтуй, съемные метры в поселке Китой… В Майске мы жили среди юрт, где обитали бесконвойные зеки, и лагерей с десятками тысяч заключенных, которые освобождались и оставались на строительство комбината.
Мы повидали и пережили всякое. Тем не менее сейчас трудно пройти мимо тусующейся молодежи, не содрогнувшись. Гуляя в парке с внуком, я заблаговременно обхожу многочисленные группы подростков, заливающих свою глупость пивом, убивающих разум сигаретами и косячками. Рыдающая от хохота молодежь игнорирует все, что находится рядом с ними. Кто бы ни проходил мимо, изощренные маты не утихают. Нужду справляют здесь же. После них остается вонючая куча отходов - напоминание о дебильной «крутизне», признак того, что у многих из этих «крутых» будущего нет.
Делать замечания бессмысленно и небезопасно.

Во время моего детства взрослые были посмелее. Делали не только замечания, но и сами могли принять меры. Тогда и в голову вряд ли бы пришло огрызаться со взрослыми. Воспитатель и учитель были богами для взрослых, а уж для нас тем более.
В 1949 году отца назначили начальником отдела кадров ремонтно-восстановительного завода. Вдоль железной дороги на многие километры было складировано оборудование, полученное СССР по репарации из Германии. Это оборудование приводили в порядок рабочие РВЗ.

Вот тогда отцу предоставили однокомнатную квартиру в поселке Майск на улице Связи в двухэтажном бревенчатом доме. Полгода до школы я успел походить в детский садик. Игрушек было очень мало, все больше самодельные. Я здесь успел отличиться в технике футбола: гоняя в группе резиновый мяч, засандалил по маленькому бюсту вождя народов, стоявшему на этажерке. Бюст грохнулся на пол, а у отца прибавилось седины.

А в 1950 году я пошел в школу №3 поселка Майск. Признаком самостоятельности был висевший на моей шее ключ от квартиры. Практически я им пользовался один раз в день, для того чтобы переодеться после школы. Кусок хлеба и кусок сахара в карман - и... на волю. Пока не «выловит» мать.

Затем она отмывала меня, кормила, и чаще всего я засыпал прямо за столом. Учился за счет «таланта». «Талант» отец тонизировал при помощи ремня. В то время это было неотъемлемой частью формирования личности.

Центром культуры были кинотеатр «Ангара», стадион «Строитель». Всем поселком обсуждали очередную серию «Тарзана». «Падение Берлина» смотрели десятки раз. Деньги на билет были не всегда. Я знал около пяти способов, чтобы, обманув контролеров, совершить «прорыв» в зал.

Сердцем поселка был Майский рынок. Трудно забыть атмосферу послевоенной барахолки. Авантюризм, находчивость, наглость, подлость, хитрость, радость и горе, пьянство и мордобой. Обязательно играла гармошка. Инвалиды слепые, без рук, без ног, ордена, медали... С каждым днем их становилось все меньше и меньше.
На рынке мы с корешем имели свой «бизнес». В пойме Китоя мы ловили чечетов - маленьких, меньше воробья, птичек с красной головкой. Они подолгу могли жить в клетке в неволе и красиво пели. Их покупали. А если брали вместе с клеткой, то денежки мы получали хорошие.

Продавали с ним и обыкновенную холодную воду из ведра. Кружка стоила одну копейку. Родители даже и не подозревали о моих заработках.
В кино тогда преобладали фильмы о войне. Борис Андреев, Петр Алейников, Марк Бернес, Николай Крючков были нашими кумирами.

На кино приходилось зарабатывать. Иногда зарабатывали хорошо. Но с деньгами надо было еще выйти с рынка - часто пацаны постарше отнимали заработанное. Нахаловская, китойская, биликтуйская шпана была начеку.

Бесконвойники научили нас как отбиться и смыться с деньгами. В карманы шаровар мы насыпали перец, и в случае нападения надо было успеть швырнуть пригоршню перца в лицо. Затем обязательно убежать, иначе изобьют. Бывало и такое.

Не забуду случай, когда надо было не только убежать, но и надолго спрятаться и затаиться. Как-то заработали мы с Витьком неплохо. Продали птичек, денежки на кармане. Идем по рядам, семечки ищем вкусные. С телеги торгует тряпками всем известный горластый цыган. Он сидел на телеге, как барон, демонстрируя золотые зубы. Цыганского жеребца звали Данко. Не знаю, в честь какого праздника он вывалил все свое жеребячье достоинство до земли. Мужики хохотали, женщины в смущении отворачивались. А Витька, неожиданно даже для меня, швырнул полную пригоршню перца жеребцу в пах.

Жеребец сначала заржал, попытался встать на дыбы, затем так рванул с места, что цыган свалился с телеги, а Данко полетел по рынку, сметая все на своем пути. После этого случая мы долго не ходили с Витьком на рынок, а цыган исчез. Видимо, до сих пор ищет своего Данко.

Мы могли не только шкодничать. В 7-8 лет мы умело владели ножовкой, рубанком, стамеской, молотком и гвоздями. Мастерили клетки для птиц. Мы могли сами смастерить самокат - три дощечки и три подшипника. Мы умели распарить в кипятке березовый хлыст, загнуть крючком - и получалась клюшка для игры в хоккей.
Весной в половодье, перед тем как на Китое тронуться льду, вода выходила наверх. И тогда мы на санках, отталкиваясь металлическими штырями, гоняли наперегонки по трещащему льду. Это было лихо, страшно и не каждому по плечу. Было ощущение того, что плывешь по реке. Самое неприятное, когда аттракцион заканчивался тем, что на берегу меня встречал отец...

Не было у нас компьютеров, телевизоров, мобильных телефонов, дорогих игрушек, красивой одежды, но я отдаю предпочтение своему детству. Мы были свободны... Наверное, не глупее нынешних, но скромнее. У нас была дружба, у нас была душа, у нас была гордость. И патриотизм. Нынешние дети и слова-то такого не помнят.
Сейчас телевидение разъединило людей. В гости сейчас ходят только по какому-нибудь событию или вообще не ходят. В те далекие времена двери практически не закрывались. Все очень хорошо знали друг друга. И радость, и горе отмечали и встречали вместе.

Нынешние сидят рядом на скамейке и «душевно» общаются эсэмэсками.
Сейчас мы живем в уникальное время. Власть живет сама по себе, понимая, что времени осталось мало, а сделать надо много. Районная власть борется с городской, а население - некая безликая масса, с которой что хотят, то и делают.
Власть давно понимает, что она нам в таком виде не нужна. Им от этого нисколько не стыдно.

Швондеры открыто обирают народ в коммунальной сфере. Во дворах безнаказанно и заботливо вырубают деревья, строят очередной магазин, и, как бы мы ни возражали, нас посылают, при этом прикрываясь губчатыми распоряжениями, уставами, изданными под таких же коррупционеров. Власть руководствуется только наживой. При дележке возникают противостояния и открытая ненависть! Мы же лишь наблюдаем за этой возней. Да еще в диалоги с ними вступаем. Нам сегодня с ними нечего обсуждать. Наступает время коренных перемен. Иначе в этом омуте лжи и обмана мы будем кувыркаться еще очень долго. А лидером в этом начинании должны стать правоохранительные органы.

Юрий Толмачёв