Эпидемия делает нас агрессивными детьми

В самом начале карантина мне рассказали историю: пассажир автобуса чихнул, и… был вытолкнут из автобуса испуганными гражданами. Что же с нами происходит?

До чего человека может довести страх и как с такой реакцией справиться, — мы говорим с психологом Ларисой Пыжьяновой, специалистом в области экстремальной психологии и кризисного консультирования. В течение 10 лет Лариса работала в центре Экстренной психологической помощи МЧС России. Кандидат психологических наук. Работает в детском хосписе «Дом с маяком».

Крыса внутри

— Как не начать видеть врага в каждом, кто рядом кашлянул, высморкался или просто прошел мимо, нарушив дистанцию в три метра? Как не озвереть?

— Эта тема для меня тоже достаточно болезненная. Я наблюдаю за происходящим как за социальным экспериментом мирового масштаба.

Такого на моей памяти не было никогда. Те, кто пережил 90-е, думали, что их ничем уже нельзя удивить. Оказывается, можно.

Меня удивляет реакция людей. Потому что сила реакции многих сегодня не соответствует силе стимула. Конечно, есть реальное горе — люди умирают, теряют близких. Некоторым родителям наших малышей в хосписе перестали платить зарплату, и они теперь не могут оплачивать жилье и не могут уехать — денег нет. И наряду с этим реальным, объемным человеческим горем, очень много пены.

Есть известный эксперимент в психологии: крысу запирают в клетке и к клетке периодически подключают ток. Для крысы это стресс, от которого некуда бежать. И она не знает, когда будет новый удар.

Крыса находится в ситуации неопределенности, прямо как мы сегодня. Заразимся или не заразимся. Больной ты или здоровый. Когда все это закончится.

Но если к этой крысе в клетку подсаживали вторую крысу… Знаете, что делала первая?

— Грызла своего соседа?

— Да. Она нападала и дралась с соседкой. Убивала одну, другую подсаженную крысу и — выживала. Но если первая крыса оставалась одна, то через какое-то время переставала метаться, ложилась на дно клетки и достаточно быстро умирала. Не от ударов тока, они были слабые и не могли ее убить.

Крыса умирала, потому что ничего не могла сделать, чтобы изменить ситуацию. У нее даже не было иллюзии контроля над ней, которую давала борьба с другой крысой.

Это инстиктивный, животный уровень реагирования.

Виртуальный диспут Франкла с Фрейдом в концлагере

Есть другой уровень. Мой любимый психолог Виктор Франкл, как известно, оказался в жесточайших условиях нацистского концлагеря. И он описывал, что даже там, где было полное обесценивание человеческой жизни, люди находили смыслы — ради чего им жить. Именно смыслы помогали людям выжить.

Сам Франкл, полуживой, таскавший обледеневшие бревна, представлял, как будет стоять на кафедре перед студентами и рассказывать им, что Фрейд был неправ.

Что человек — не животное с легким налетом социальности, человек – это личность, имеющая выбор и возможность свой выбор исполнить.

В лагере он вел заочный диспут с Фрейдом. Фрейд был сторонником теории того, что люди различаются по уму, воспитанию, привычкам лишь до того момента, пока их не поместят на длительное время в крайне жесткие условия. Тогда с них облетят фиговые листочки культуры, цивилизации и останутся только базовые инстинкты – борьба за выживание.

Франкл как раз в этих условиях и находился. И мог свидетельствовать, что люди не становились одинаковыми. Он видел людей, которые спускались на уровень животных инстинктов и готовы были убивать и предавать за кусок хлеба. А были те, кто отдавал свой последний кусок тому, кто слабее.

Вот оно, счастье…

Не так давно разговаривала с мамой нашего подопечного малыша, практически с рождения находящегося на ИВЛ. Эта удивительная женщина сказала мне: «Во всем есть Благо». Она человек верующий и она нашла в себе силы видеть Благо в тех обстоятельствах, в которых они с ребенком оказались.

Она не может взять его на руки. Но может хотя бы держать за ручку, хотя бы гладить… Она говорит: «Я так счастлива, что иногда могу к нему прикоснуться. Он на меня смотрит, я на него смотрю… Вот оно, счастье!».

Для меня безусловное благо нашей изоляции – то, что люди испугались за своих близких. Это наш шанс задуматься.

Моя работа в МЧС буквально с первых лет развернула меня в сторону понимания того, что наши близкие даны нам не в вечное пользование.

Любого из них мы можем потерять в любой момент. Когда это понимаешь, сначала становится очень страшно. У тебя из-под ног выбивают базовую иллюзию безопасности и справедливости устройства мира.

— Базовая иллюзия безопасности и справедливости – откуда берется? Из нашей самоуверенности?

— Да-да. Это уверенность, что, в целом, мы неплохие люди. Зла большого не сделали. За что с нами может случиться что-то плохое? Тем более с нашими детьми. Не за что.

Есть еще одна базовая иллюзия – собственного бессмертия. Мы с вами живем, как будто будем жить вечно. «С кем-то что-то где-то случается… Но это не со мной». Это та самая базовая иллюзия бессмертия, которая позволяет нам не думать, что мы в любой момент можем потерять мужа, жену, детей, можем сами умереть. Если бы ее не было, как бы мы вступали в брак, рожали детей? Зачем? Если мы их можем потерять.

И вот одномоментно у нас эти иллюзии выбивают из-под ног. Разворачивают лицом к собственной смертности. Появляется страх за близких и страх за себя.

Но ведь это и есть то самое благо, которое позволит нам по-другому посмотреть на то, что нам дано, и понять, насколько мы ценны друг для друга. И может, это будет поводом пересмотреть многие отношения.

Иногда за страхом и резкостью скрывается любовь

Могу про себя сказать. Я раньше могла сделать критичное замечание своим родным, довольно резкое, не пропускала всякие недостатки, проблемы… Покритиковать-то всегда была горазда!

Однажды я сопровождала людей на опознании в морге и услышала слова, которые там произносились над телами умерших в слезах, рыданиях: «Почему я тебе при жизни не говорил, как я тебя люблю! А сейчас ты меня уже не слышишь!»

Я поняла тогда: единственное, что нам остается, — любить, делать и говорить своим близким при жизни как можно больше хорошего и доброго.

Тогда, даже если ты потеряешь человека, которого ты любил, хотя бы не будет этого отчаяния оттого, что «не сказал» и «не успел». Мне кажется, сейчас важно развернуть свой страх за близких именно в эту сторону.

— Как это сделать?

— Прежде всего понять, почему мы испугались. Потому что не хотим их потерять. Почему мы не хотим потерять? Потому что мы их любим. А если мы любим – давайте об этом скажем своим любимым! Вместо того, чтобы кричать: «Что ты такое делаешь!»

— То есть агрессия к ближним может быть скрытой формой любви?

— Совершенно верно. Когда мать кричит на ребенка? Когда она испугалась за него. Свой страх, в основе которого любовь и забота о ребенке, выражает через крик, агрессию, оскорбления, угрозы. Да, мы все живые люди. У нас эмоции. Мы срываемся.

У меня тоже бывает и возмущение, и неприятие. Я это выражаю. А потом сразу же объясняю, что это было. «Ты меня прости, пожалуйста, но я очень испугалась (расстроилась, устала), поэтому я повысила голос или резко высказалась».

Мы можем действительно срываться, но ничто нам не мешает после этого объяснить, почему мы так поступили, и попросить прощения.

Почему так и тянет в регресс

— Но агрессия к чужим людям – это же не про любовь? «Они не выполняют правила, не носят маски, не соблюдают режим самоизоляции. А вдруг из-за них кто-то заразиться? Ведь я же прав, я имею право возмущаться!»

— Здесь мы имеем дело с эгоцентричной детской позицией. Острый стресс прошел (он длится несколько часов/дней). И кто-то адаптировался после острого стресса, а кто-то ушел в хронический стресс.

— Почему так? Отчего это зависит?

— У всех разный уровень витальности: это зависит от того, сколько в тебе природой заложено жизненных сил. Есть люди витальные — с сильной и пластичной нервной системой – они быстро реагируют, быстро переключаются, быстро адаптируются. А есть люди со слабой витальностью, они очень быстро истощаются на фоне стресса. Они становятся апатичными, плаксивыми.

Но, помимо витальности, у нас еще есть базовые ценности и установки, которые формируются с детства. «Что такое хорошо и что такое плохо». И когда наши базовые ценности подвергаются нападению извне, мы можем становиться очень агрессивными, защищая их.

Если мои ценности – соблюдать правила, соблюдать законы, поступать «хорошо», то, конечно, меня будут злить те люди, которые нарушают эти правила. Я буду считать, что тем самым они вредят не только себе, но и мне, порядку мироустройства и т.д. «Если бы все отсидели, мы бы уже все давно гуляли… Из-за вас, гуляющих, мы все сидим».

Это такая детская эгоцентричная позиция: «Почему ты мне делаешь плохо?». Ведь ребенок уверен, что мир вертится вокруг него.

Психолог Жан Пиаже провел ряд экспериментов, которые выявили присущий ребенку эгоцентризм. Ребенку показывали макет, в центре которого располагалась гора, а вокруг — деревья, домики и т. д. Затем ребенка сажали с одной стороны макета и просили описать то, что он видит. А напротив него сажали куклу и просили описать, что видит кукла.

Несмотря на явное различие в ландшафте со стороны ребенка и со стороны куклы, ребенок во второй раз описывал то же самое, что и в первый.

Суждения дошкольника (эгоцентрика) всегда абсолютны, он не может встать в позицию относительно другого человека.

Для меня очень важно не уходить в эту «детскую» позицию: уважая и защищая свои ценности, уважать и ценности других людей. Все мы разные! Каждый из нас поступает тем или иным образом не потому, что он глупый, безответственный, хочет навредить всему миру, а потому что его картина мира другая. И он свою картину мира тоже защищает таким образом.

— Этот эгоцентризм обнажился, вскрылся в нас? Или это регресс? Мы ушли в детство?

— Мы ушли в детство. На фоне тяжелого стресса людям свойственна психическая регрессия. Об этом тоже писал Франкл.

Но по большому счету агрессия – это тоже запрос о помощи.

— Так что же делать? Можем мы управлять нашими реакциями?

— Процитирую Виктора Франкла: «Мы изучили человека так, как его, вероятно, не изучило ни одно предшествующее поколение.

Слово «решает» Франкл выделил курсивом! Он подчеркивал значимость свободного и ответственного решения. Нам Богом дана свобода выбора. Нам выбирать, как мы поступим и как нам реагировать. Но для этого надо чуть-чуть притормозить и осознать, что происходит. У нас реакции запускаются очень быстро.

Между ситуацией и нашей реакцией на нее есть, пусть очень маленький, временной зазор.

Если реакция уже началась, с ней трудно что-то сделать, пока она не иссякнет. Доистери уже до конца, дальше будем разбираться, что это было.

Но мы можем не уйти в реакцию регресса, задав себе вопросы «Что сейчас происходит со мной, с моей жизнью? Где я нахожусь? Насколько это значимо? Что во мне сейчас поднимается? Что за эмоция? Это страх? Гнев? Паника? Она имеет основу? Чего конкретно я сейчас боюсь?»

Тревогу лучше перевести в страх. С тревогой трудно справиться, она очень неконкретна. Поэтому всегда лучше задать себе вопрос «Чего конкретно я боюсь?» Страх всегда конкретен. Мы точно знаем, чего мы боимся. А дальше — задать себе следующий вопрос «Что ты можешь с этим сделать?»

Вот и сейчас кто-то агрессирует, а кто-то волонтерит

— А что мы можем с этим сделать?

— Для меня лучший способ борьбы с тревогой – вовлечься в продуктивную деятельность. Вот и сейчас кто-то агрессирует, а кто-то волонтерит. Кто-то ругает и ненавидит людей, которые ходят без масок, а кто-то взял себе домой ребенка из детского дома на этот период. Наш выбор. Наши ценности.

Для меня самая стрессовая ситуация – не быть вовлеченным в процесс деятельности. Я с детства точно знала: если начнется война, я пойду воевать.

— Да! Я тоже!

— Я сама из Белоруссии, воспитана на фильмах о войне…

— Да мы все, кажется, так были воспитаны… Рассказы о пионерах-героях для нецерковного человека — это же жития святых.

— Да! Знаете, как я переживала, что годы идут, я старею, войны нет, пионером-героем мне не стать!

Травматический рост

— Но ведь не у всех есть силы на эту активную деятельность. Если человек действительно боится выйти из дома… Если для него быть волонтером страшно, непосильно… Можно ли в таком случае перевести страх в действие?

— Да, с биологической точки зрения стремиться туда, где опасно — неправильно, надо стремиться туда, где безопасно. Если люди сделали выбор в сторону «не выходить», «запереться дома», они имеют на это право. Но в этом им может быть гораздо страшнее. Надо искать смыслы!

Человек верующий может молиться. Не только за себя – за всех. Это же огромный вклад в общее дело. Кто-то руками и ногами способствует, ходит, возит, носит, а кто-то сидит и молится. Для меня великая сила молитвы безусловна.

Что посоветовать человеку, который не умеет молиться? Чтобы не подвергнуться страху/отчаянию/агрессии, нужно искать каждодневные смыслы. Зачем я сегодня проснулся? Ради чего?

Это в самом деле важно. Когда я теряла такие смыслы, я тут же впадала в печаль. Каждый день должен быть чем-то наполнен. Я каждый день ставила себе две задачи: что я могу сделать в этот день для себя, для своего продвижения вперед, и что я могу сделать для кого-то другого.

Начинать можно буквально с мелочей. Насыпал зерен птицам. Котов бездомных покормил. Вышел в магазин – заодно положил продукты в корзину помощи малоимущим. Нет такой корзины – заведи ее сам.

Можно делать очень простые конкретные вещи. Позвонить близким, друзьям, знакомым. Спросить: «Тебе-то как? Могу я тебе помочь?». Не зацикливаться на себе и своих страхах и переживаниях.

Оглянуться и подумать, могу ли я кому-то помочь сидя дома. Точно можете! Добрым словом, молитвой, звонком. Вы можете поделиться своими собственными смыслами, радостями.

Чем я могу этот мир сделать сегодня лучше? Хотя бы на капельку.

Конечно, важна та или иная ситуация. Но гораздо важнее тот опыт, с которым мы выходим из этой ситуации. Как написано на кольце Соломона, «И это пройдет!». Важно: с чем я из этого выйду, какой багаж у меня останется.

Когда я работала в МЧС, меня всегда поражало то, сколько моральных сил может быть у человека, сколько великодушия в разрушительной, казалось бы, для него ситуации. Потеряв одномоментно всю семью, человек не бросается с кулаками, а начинает говорить о своей любви, о своей благодарности жене и детям, о том, что должен жить ради их памяти… Еще и о тебе позаботится: «А вы-то как? Как вы справляетесь с этим? А вас здесь кормят?».

В психологии часто говорят про травматический опыт и мало говорят, к сожалению, про травматический рост. Это очень мощная штука.

Человек, переживающий что-то тяжелое, не обязательно только разрушается, теряет, он может вырасти. Именно потому, что он смог это пережить.

Он не просто выжил, он стал сильнее, мудрее, человечнее. Потому что у него теперь есть опыт преодоления и есть уважение к себе: «я смог», «я сделал», «я научился», «я выжил».